Последние дни в Имперской канцелярии

дата: 12-06-2011, 21:54 просмотров: раздел: Секреты III Рейха
За несколько дней до дня рождения Адольфа Гитлера в Берлин прибыла Ева Браун. Против его воли она провела с ним его день рождения и разделила с ним все последние дни вплоть до смерти. Только 26 апреля мне предоставился случай довольно долго поговорить с Евой Браун, которую я хорошо знал с 1932 г. Она спокойно и твердо высказала намерение остаться в Берлине. В этот час она ясно сознавала, что из этой ситуации выхода нет: «Я ни в коем случае не хочу оставлять фюрера, наоборот, если этому суждено произойти, хочу умереть вместе с ним. Сначала он настаивал, чтобы я покинула Берлин на самолете. Я ответила: «Не желаю! Твоя судьба — это и моя судьба!» Мы заговорили о Мартине Бормане, который в тот момент как раз прошел мимо нас. Ева Браун дала мне ясно понять, что фюрер уже давно раскусил его, но не может во время войны лишить Бормана его власти, так как с трудом привыкает к новым лицам. В заключение она сказала, что настанет день, когда и Борману придется уйти. Тем временем в бункер фюрера было несколько прямых попаданий, но толстые бетонные перекрытия устояли. Часовые в Имперской канцелярии получили автоматы и ручные гранаты для возможных действий против парашютистов или ударных групп. А в северной части Берлина уже бушевали тяжелые уличные бои. Немногочисленные немецкие части и фольксштурм, кое-как вооруженные, отчаянно сопротивлялись. Но превосходство противника в силах было слишком велико. Наша надежда на деблокирование армией Венка и танковым корпусом Штайнера рухнула. Офицеры и ординарцы сообщали, что улицы усеяны ранеными и убитыми. Горящие автомашины и танки свидетельствовали о тяжести боев. Помещения новой Имперской канцелярии, которые прежде всего предназначались для детей берлинского Севера и для беременных женщин, превратились в лазарет. Благодаря постоянному притоку раненых и мы, в узком окружении фюрера, получали информацию о положении на отдельных участках боев.

Последние дни в Имперской канцелярии


Когда незадолго до 22 часов я вошел, как и договорился с Фегеляйном, в бункер фюрера, там царило величайшее возбуждение. Только что информационное агентство «Дойчес нахрихтенбюро» [ДПБ] передало сообщение агентства Рейтер. Так как все радиосредства Имперской канцелярии уже не работали, связь поддерживал только один радиофургон из моей фронтовой колонны, расположенный в угольном бункере. Иначе бункер фюрера давно был бы лишен всякой радиосвязи с внешним миром. Мы с нетерпением ожидали обещанного сообщения: «Рейтер сообщает через ДНБ, что Гиммлер установил связи с графом Бернадоттом, чтобы вести с западными державами переговоры о сепаратном мире. В качестве основы для переговоров Гиммлер приводит то, что фюрер блокирован и к тому же страдает нарушениями мозговой деятельности. Он больше не владеет собой и проживет еще максимум двое суток». Сообщение имело эффект ударившей молнии. Оно подействовало еще убийственнее, чем телеграмма рейхсмаршала Геринга. Борман вышел из помещения, зажав сообщение в кулаке, и с возмущением выдавил из себя: «Я всегда знал, что верность нельзя носить на пряжке (как известно, на пряжке поясного ремня у СС было выбито: «Моя честь — верность»), ее надо носить в сердце.» Первый его вопрос был обращен ко мне: «Где Фегеляин?»
Я, как это и было на самом деле, рассказал о разговоре с Фегеляйном и его выезде на моей машине. Около полуночи телефонный узел соединил Еву Браун с Фегеляйном, говорившим из города. Он торопливо упрашивал свояченицу покинуть Берлин, считая это еще возможным. Ева Браун отклонила предложение и заявила, что от помощи отказывается, а также обратила его внимание на последствия его поведения и попросила вернуться к своим прежним обязанностям. Фегеляин ответил: назад не вернется и от решения пробиться к Гиммлеру не откажется.
Фегеляйн выслушал свой приговор молча, выражение лица его даже не изменилось. Приговор был передан Гитлеру на подпись и утверждение. Все-таки речь шла о человеке, зарекомендовавшем себя как фронтовик, к тому же — девере жены. Он размышлял, не отправить ли этого человека на фронт для искупления вины, не дать ли Фегеляйну возможность реабилитировать себя? Но Ева Браун напомнила Гитлеру о ночном телефонном разговоре с Фегеляйном всего несколько часов назад. Она обратила внимание фюрера на то, что Фегеляйн и Гиммлер явно намеревались отдать его и ее в руки врага живыми. Она не желала считаться ни с какими родственными связями, ибо право должно быть правом. Тогда Адольф Гитлер без малейших колебаний подписал смертный приговор. Затем обергруппенфюрер СС генерал Фегеляйн был казнен своими же эсэсовцами в саду Имперской канцелярии. Учитывая обостряющуюся обстановку, фюрер поручил профессору Хаазе испробовать переданный ему Гиммлером яд на животном. Ему явно было жаль для этого эксперимента свою любимую собаку Блонди. Эта овчарка была ему во многих поездках и в часы одиночества верным другом и спутником. Опыт взаимоотношений с Гиммлером заставил Гитлера усомниться, действительно ли эффективен этот яд. Но на сей раз он ошибся. Укол — и собака уже лежала мертвой на ковре. Танковые заграждения на улицах Берлина уже давно были замкнуты. Па улицах и площадях стояли вкопанные в землю танки, лишь башня поднималась над уровнем мостовой. Населению выдавалось продовольствие. Несмотря на сильный огонь, люди стояли в очередях перед лавками. Каждый хотел получить продукты и одежду. Начались первые ограбления магазинов. 28 апреля генерал авиации Рнтгер фон Грайм вылетел из Имперской канцелярии. Самолет снова пилотировала Ганна Райч. Взлететь оказалось труднее, чем сесть. В непосредственной близи рвались снаряды, свистели осколки бомб и снарядов. Но Ганну Райч не могло испугать ничто. Моторы запущены. Взлететь удалось только благодаря ее умению и удивительной храбрости. Без особых инцидентов она доставила тяжелораненого генерала в его штаб-квартиру. Уже несколько дней в узком кругу говорили о предстоящем бракосочетании Гитлера с Евой Браун. Многие сомневались, но потом им пришлось убедиться, что это действительно так. Первые приготовления начались 28 апреля. Бракосочетание должно было состояться в рабочем помещении Гитлера. До этого он продиктовал своему личному секретарю фрау Трауте Юнге завещание. Она впервые стенографировала под диктовку фюрера. Обычно он диктовал прямо на машинку. Было записано как политическое, так и его личное завещание. Для участия в бракосочетании были приглашены семья Геббельса, Борман, Бургдорф, Хевель, секретарь фрау Кристиан, имперский фюрер молодежи Аксман. а также личный адъютант полковник фон Белов. Официальную регистрацию брака производил неизвестный мне юрист из министерства пропаганды. Он выполнял свой долг, а вокруг Имперской канцелярии рвались снаряды и бункер фюрера сотрясался от прямых попаданий. Среди присутствовавших царило торжественное настроение. Гитлер и Ева Браун стояли перед столом. По бокам — в качестве свидетелей — д-р Геббельс и Мартин Борман. С губ чиновника слетали приглушенные слова о браке и супружеской верности. Гитлер и Ева Браун расписались в актах гражданского состояния. Бракосочетание прошло по всей форме закона. Участники сидели непринужденно, словно на чаепитии. Хотя присутствовавшие и знали, что Гитлер и его жена хотят умереть, фюрер вежливо и любезно старался поднять настроение. Завязался оживленный разговор. Ближайшие сотрудники вновь находились в своем кругу. Громко звучали слова о пережитом ранее, и у многих проявлялась тоска по прошлому. Сегодня о Гитлере как политике можно судить как угодно. Но насколько я его знал, по-человечески он был одинок. Единственный человек, кто делил с ним это одиночество, была Ева Браун. При этом она вела себя так скромно, насколько может любящая женщина. Она постоянно держалась позади и, за исключением последних недель, никогда не появлялась в штаб-квартире. Гитлер поступил так же, как поступил бы на его месте любой по-рыцарски ведущий себя мужчина из любого слоя населения. Он не захотел, чтобы его вернейшая спутница жизни вошла в историю в качестве его любовницы. В момент бракосочетания оба они знали, что вскоре сами оборвут свою жизнь. (...)
Наступило 29 апреля. В первые утренние часы по указанию фюрера д-р Геббельс и Борман обсуждали состав нового имперского правительства. Гитлер просил д-ра Геббельса взять на себя пост рейхсканцлера. Он тогда согласился. Отсутствующий гросс-адмирал Дёниц должен был выполнять обязанности рейхе президента. Совещание закончилось. Казалось, все выяснено. Фюрер призвал Геббельса немедленно оставить Берлин вместе с семьей. Геббельс воспринял приказ фюрера как удар кулаком в лицо. Он отказался выполнить этот приказ. Он хотел не покидать Адольфа Гитлера до тех пор, пока тот жив. Когда же шеф стал настаивать на своем требовании, д-р Геббельс заявил, что, поскольку он является комиссаром обороны Берлина, совесть не позволяет ему оставить столицу рейха. Разговор принимал все более темпераментную форму. Гитлер в возбуждении бросил Геббельсу обвинение в том, что тот, один из самых верных его сподвижников, уже не желает выполнять его приказы. Геббельс со слезами на глазах вышел из помещения. Потрясенный этим обвинением, он отправился в свой кабинет и продиктовал фрау Юнге свое завещание. Во второй половине этого дня, около 18 часов, я в последний раз стоял перед моим шефом, которому верно прослужил тринадцать лет. Он, как всегда, был в своем зелено-сером мундире с длинными черными брюками. Даже я, хорошо знавший его, не мог сказать по его внешнему виду, что он уже решил покончить все счеты с жизнью. В правой руке он держал карту Берлина, левая слегка дрожала, как это часто случалось после перенесенного в Виннице, на Украине, мозгового гриппа, а в последние месяцы стало постоянным явлением. «Ну, как дела, Кемпка?» — спросил он. Я доложил, что вместе с моими людьми обеспечил безопасность Имперской канцелярии от Бранденбургских ворот до Потсдамерплац. «А что думают ваши люди?» На мой ответ, что все они держатся безупречно и ожидают вызволения из окружения генералом Венком, Гитлер спокойно ответил: «Венка ждем все мы». И он в последний раз подал мне руку: «Всего доброго, Кемпка!» Служба снова звала меня. Русские уже проникли в рейхстаг. Все большее число ударных групп просачивалось в Тиргартен. Я был нужен моим людям. Еще в ту же ночь застенографированные фрау Юнге завещания Адольфа Гитлера и Геббельса были подписаны. Лоренц, представитель имперского шефа печати Дитриха, а также полковник Белов и штандартенфюрер СС Цандер, личный адъютант Бормана, получили приказ попытаться прорваться, имея на руках каждый по копии этих документов. Они покинули окруженный Берлин в различных направлениях, чтобы добраться с ними до нового рейхспрезидента Дёница. Вскоре я получил приказ Бормана и генерала Бургдорфа выслать к генералу Венку связных-мотоциклистов с особым посланием к этому генералу. С большим трудом удалось мне обеспечить два исправных мотоцикла, на которых оба связных, переодетых в штатскую одежду, выехали из Имперской канцелярии. «Венк, время не терпит! Борман, Бургдорф» — таково было, коротко говоря, содержание этого особого послания, сформулированного как сопроводительное письмо для связных-мотоциклистов. Под сильным артиллерийским огнем они помчались каждый своим особым путем, чтобы добраться до Ферка, около Потсдама, где находился штаб Венка.
комментарии: 0 | просмотров: | раздел: Секреты III Рейха
Использование материалов сайта с только разрешения автора и с активной ссылкой на сайт