Становление военачальника

дата: 11-04-2011, 20:11 просмотров: раздел: Маршал Рыбалко
Обстановка на фронтах в мае сорок второго оставалась крайне напряженной, и поэтому на формирование 3-й танковой армии и подготовку ее к боям Ставка Верховного Главнокомандования установила весьма сжатые сроки. Командующим армией был назначен генерал-лейтенант П. Л. Романенко, должность члена Военного совета была доверена мне. Мы с Прокофием Логвиновичем хорошо знали друг друга еще по службе в Ленинградском военном округе в довоенное время. Он командовал 1-м танковым корпусом, я был начальником политотдела этого соединения. Относились друг к другу дружески, и перспектива новой совместной работы радовала. Получив назначения, мы поспешили приступить к исполнению обязанностей: со дня на день можно было ожидать приказа на выступление. Войска армии дислоцировались в районах Московской области и почти ежедневно пополнялись частями и соединениями, что требовало от нас и штабных работников максимальной оперативности. Прибывали эшелоны с боевой техникой, развертывались тыловые учреждения, шел подбор работников управления, налаживалась работа штабов, организовывалась боевая подготовка личного состава. Словом, дел и забот хватало. Штаб армии расположился в небольшом доме на окраине Тулы, в лесу, неподалеку от усадьбы Л. Н. Толстого. С болью в сердце смотрели мы на следы нашествия фашистских варваров, разрушивших и испоганивших святые для нашего народа места. Совершенное здесь гитлеровцами не диктовалось военной необходимостью, а скорее было вызвано яростью, оттого что им так и не удалось овладеть Тулой и открыть себе прямой путь на Москву. Защитники города превратили его в неприступную крепость, о стены которой в течение полутора месяцев разбивались все вражеские атаки. 2 июня 1942 года мы собрались в штабе армии — П. Л. Романенко, я и начштаба полковник М. И. Зинькович — и обсуждали вопросы, связанные с прибытием 12-го танкового корпуса, который был включен в состав войск 3-й танковой.

Становление военачальника

После совещания в политотделе армии. Слева направо—А. Д, Капник, А. А. Еременко, С. И. Мельников, Л. М. Шулькин, Д. Д. Бахметьев


Митрофан Иванович подошел к окну и, глубоко вздохнув, сказал:
— Какой прекрасный день! Тишина, будто и войны нет. А там...
Договорить он не успел: открылась дверь и в комнату вошел незнакомый мне генерал. Был он среднего роста, плотный, статный, в безукоризненно сидящем мундире, с орденом Красного Знамени и медалью «XX лет РККА». Окинув острым взглядом комнату, шагнул к командующему, вскинул руку к фуражке и четко доложил:
— Генерал-майор Рыбалко. Прибыл для дальнейшего прохождения службы.
Докладывал вошедший как положено по уставу, но глаза почему-то смеялись. Я перевел взгляд на Романенко и удивился: обычно суровый, он улыбался. Затем молча обнял Рыбалко и расцеловал.
Мгновенно исчезла обычная в таких случаях официальность. Прокофий Логвинович познакомил нас, придвинул к себе табуретку, усадил Рыбалко и растроганно произнес:
— После академии, Павлуша, я совсем потерял тебя из виду. Рассказывай, где был, чем занимался.
— Потом было много чего,— задумчиво повел головой Рыбалко.— Но сначала, товарищ командующий, прошу ознакомиться с предписанием.
Романенко прочитал поданную ему бумагу, воскликнул: «Рад, очень рад!» — и передал ее мне.
По решению Ставки Павел Семенович Рыбалко утверждался в должности заместителя командующего 3-й танковой армией. Подписал назначение начальник Главного автобронетанкового управления Красной Армии генерал Я. Н. Федоренко. Пока я, а затем Зинькович знакомились с документом. Романенко продолжал расспрашивать прибывшего. Мне показалось, что Рыбалко собирается с мыслями и сейчас начнет подробный рассказ о прохождении службы. Но он вдруг коротко произнес:
— Потом я служил в сопредельных странах.
— Как это? — вырвалось у Зиньковича.
— Понятно как,— отозвался Романенко,— был, значит, на дипломатической работе!
— На военно-дипломатической,—деликатно уточнил
Рыбалко.
— Где? — осторожно спросил я. Впрочем, не рассчитывая на полный ответ: мало ли какие функции у него были...
Но Рыбалко с готовностью ответил:
— Сначала обучал военному делу друзей в Китае...
— Ну, это ты умел делать еще до академии, когда был в Монголии,— вставил Романенко.
Павел Семенович кивнул, бросил взгляд на наши ордена и спросил:
— Вы тоже там были? Это вам за Халхин-Гол?
Я коротко подтвердил, а Романенко ответил обстоятельнее:
— У Семена Ивановича ордена Красного Знамени — наш и монгольский — действительно за Халхин-Гол, а я в тех боях не участвовал. Меня Монголия наградила позже...— И опять попросил:—Да ты о себе, Павлуша!..
— О себе так о себе,— согласился Рыбалко и, окинув нас веселым взглядом, неожиданно быстро закончил: — Потом был военным атташе в Польше и Китае. А сюда прибыл из Казани. Вот и все!
Мне стало ясно, что дальнейшие расспросы ничего не дадут. Возможно, своему старому другу, Романенко, он рассказал бы больше. И я задал еще лишь один вопрос: с какого года он, Рыбалко, в партии. Услыхав, что с марта девятнадцатого, обрадовался: во главе армии будут коммунисты с таким солидным стажем. Романенко в партии с 1920-го.
— Разрешите спросить,— включился в разговор н Зинькович.— Вот вы говорите, что прибыли из тыла, а награда у вас боевая. Значит, все-таки успели повоевать?
— Еще как успел! —ответил за него Романенко.— На всех фронтах гражданской войны.
— Положим, не на всех,— возразил Рыбалко,— а орденом наградили еще в 1920-м, за бои с белополяками.
— Теперь уж я уточню,— явно гордясь другом, сказал Романенко.— Не за бои, а за героизм, проявленный в этих боях. А вот в танковых войсках тебе, Павлуша, не довелось служить. Не так ли? Помнится, хотелось более подробно расспросить его, но я чувствовал, что делать этого пока не следует. Понимал: передо мной человек необычной судьбы, и по ответам, смахивающим на краткие анкетные данные, составить о нем верное представление все равно не удастся. Решил отложить до того времени, когда совместная работа сблизит нас и поможет лучше узнать друг друга. И действительно, когда наше боевое товарищество переросло в крепкую дружбу, Рыбалко сам немало поведал о своей жизни, а общение с этим замечательным человеком многое дополнило убедительнее всяких слов. Ведь все, что происходило в военные годы с Павлом Семеновичем, происходило и со мной. В пламени сражений нас соединила общая судьба — этапы боевого пути третьей танковой... Многое открыли мне и встречи с людьми, сталкивавшимися с Павлом Семеновичем в разное время, при несхожих обстоятельствах, но оценившими его человеческие достоинства, огромную военную эрудицию и никогда не изменявшую ему партийную принципиальность. Это — бойцы, командиры и политработники частей, которыми он командовал, и люди, выполнявшие вместе с ним особые задания партии. Их суждения помогли мне глубже понять среду и условия, в которых формировались героические черты его характера. Воссоздать облик прославленного героя гражданской и Великой Отечественной войн П. С. Рыбалко, прошедшего путь от рядового до маршала бронетанковых войск,— моя давняя мечта. И я принимался за ее осуществление с сознанием высокой ответственности и беспредельным уважением к его памяти... Семья рабочего Романовского сахарного завода Семена Филипповича Рыбалко жила в селе Малый Истороп, что в 30 километрах от уездного города Лебедин Харьковской губернии (ныне — Сумская область). Прокормить семерых детей на скромный заработок слесаря отец не мог, и шестеро сыновей, едва успев подрасти, нанимались в пастухи. Седьмая, девочка, оставалась на хозяйстве помогать слабой, болезненной матери. Родители были довольны детьми. Огорчал только третий сын Павел. Как и все, работящий, он рос не в меру резвым и любознательным, верховодил сельскими ребятишками, был неутомимым выдумщиком и заводилой. Убедившись, что самому не унять озорника, Семен Филиппович решил отдать его — единственного из семерых— в церковно-приходскую школу. Авось, поубавится у парнишки прыти. И действительно—поубавилось. Павел увлекся учением и проявил недюжинные способности. Другим одногодкам не раз попадало линейкой по лбу, Павла же наказывать было не за что. В учении преуспевал, удивляя учителя четким, аккуратным почерком. В 1907 году, когда ему исполнилось тринадцать, Павел окончил школу. Сельский священник сразу же повел его в контору.
— Возьмите, не пожалеете,— заверил бухгалтера,— Такую чистоту письма редко у кого встретишь.
И начал Павел переписывать счета и наряды. Родители радовались: наконец-то сын при деле и, может, со временем «выйдет в люди». Сам же он был огорчен и растерян — сверстники стали сторониться.
— Ты нам уже не ровня,— говорили они.— Ты теперь конторский, а мы...
Павел поклялся любой ценой избавиться от этого ненавистного звания. Если бы он мог знать, как все обернется! Как-то в середине дня в контору вошел взволнованный мастер.
— Беда-то какая: такого хорошего слесаря потеряли...
— Ты о ком? — не понял бухгалтер.
— Неужели не знаете? — удивился мастер.— Семену Рыбалко кипящим сиропом ноги обварило...
Павел опрометью кинулся вон из конторы. Ожоги были страшные. Раны долго не заживали. Но самое ужасное — ноги у Семена Филипповича навсегда отнялись. Судьба искалеченного мастерового не интересовала сахарозаводчика. Семья начала бедствовать, и Павел попросился в заводскую мастерскую. Работал учеником токаря за мизерную плату — три рубля в месяц. За четыре года жалования почти не прибавилось. Когда наступил 1912-й, Павел отправился в Харьков —поговаривали: в городе заработки выше. В то время в стране промышленный застой сменился подъемом. Расширялись предприятия, строились новые возникла нужда в рабочих руках. Павел легко устроился подручным токаря на паровозоремонтный завод. Надежды на хороший заработок, однако, не оправдались. Его умом и сердцем все больше завладевали революционные настроения, которыми были охвачены рабочие харьковских заводов и фабрик, не забывшие уроков первой русской революции. Вскоре под влиянием передовых рабочих и агитаторов-большевиков молодой металлист Рыбалко начал понимать, почему так несправедливо устроена жизнь трудового народа и что нужно делать для ее изменения. И вот —война! Осенью 1914-го Павла мобилизовали. Несколько месяцев муштры, а затем отправка в Галицию, на фронт. Вместе с пополнением в окопы приходили слухи, что в Петрограде и Москве забастовки, что большевики призывают народ свергнуть царя, раздать землю крестьянам, фабрики — рабочим. Но главное — кончать империалистическую войну. Все это находило самый живой отклик в солдатской среде. Боевые действия продолжались, и счет жертвам рос. Не избежал печальной участи и солдат Рыбалко. Летом 1916 года его, тяжело раненного и контуженного, эвакуировали в тыл. После излечения — снова фронт. В России назревали революционные события, и Павел Рыбалко, понимающий правоту большевиков, пришел к выводу, что его дорога — с теми, кто берется за дело рабочих и крестьян. Домой Рыбалко прибыл после свержения царизма. В некогда тихом селе все бурлило и клокотало. Сахарозаводчика уже и след простыл. Для охраны завода от анархистов, а то и просто грабителей большевики организовали рабочую дружину. Павел одним из первых вступил в нее. На сельских сходках агитировал за большевиков, как мог разъяснял программу партии Ленина. Сам он в этой программе тогда еще не до конца разобрался, но верил в ее справедливость и заражал своей верой земляков. Когда в октябре 1917-го докатились вести о свершившейся в Петрограде пролетарской революции, односельчане выбрали Рыбалко в ревком, и он энергично взялся за установление Советской власти в родном селе. А в ноябре, будучи уже командиром рабочей дружины, увел ее в Лебедин, где формировался отряд Красной гвардии. Пришла тревожная весна 1918-го. На Украине хозяйничали кайзеровские войска, убивали, грабили, вывозили в Германию богатства плодородного края. На борьбу с завоевателями поднялись лучшие сыны трудового народа. Повсеместно создавались повстанческие отряды. Ни днем, ни ночью не было покоя германским оккупантам и их прихвостням — гайдамакам гетмана Скоропадского. Павел Рыбалко вступил в партизанский отряд Фролова, а вскоре его самого избрали командиром. Партизаны совершали налеты на германские гарнизоны и гетманскую «державную варту», которые бесчинствовали в селах Лебединщины. После каждой схватки уходили в леса. В отряде насчитывалось всего 60 человек, вооруженных лишь теми винтовками и карабинами, которые оказались у бывших солдат или были захвачены в бою. Удары смельчаков изо дня в день становились все ощутимее, и враги начали за ними охотиться. Пока отряд преследовали только гайдамаки, партизаны заманивали их в лес и там расплачивались свинцом за опустошенные дворы, за слезы крестьянских вдов и сирот. Гетманцы убедились, что самим им не справиться, и призвали на помощь оккупантов. К лесу, где скрывался отряд Рыбалко, кайзеровцы направили до батальона солдат, и партизаны были окружены. В отчаянной схватке погибли многие бойцы отряда. Вместе с Рыбалко уцелело лишь несколько человек — раненых, обессиленных, безоружных. В районе Янковского сахарного завода, близ станции Кириковка, гетманцы схватили их и отправили в харьковскую тюрьму. Партизаны понимали, какая участь им уготована. Но казнь не состоялась. В начале января 1919-го в Харьков вступили части Красной Армии, и двери тюремных камер распахнулись перед смертниками. Павел Рыбалко вернулся в Лебедин, где из стекавшихся со всего уезда добровольцев формировались красные полки для борьбы с белогвардейцами и петлюровцами. Надежда стать в строй не оправдалась: в Лебедине, как и во всей Республике Советов, в то время ощущалась острая нужда в преданных революции грамотных людях. В уездном ревкоме знали Рыбалко и назначили его начальником политпросвета. В марте 1919 года П. С. Рыбалко приняли в партию большевиков. События гражданской войны, однако, стремительно развивались, и вскоре Рыбалко становится командиром роты Первого Лебединского пролетарского полка. В июне полк влился в состав группы войск, которой командовал бывший луганский рабочий, член партии большевиков с 1904 года А. Я. Пархоменко.
...Ушли в прошлое и стали историей героические годы становления молодой Советской республики. Но и спустя десятилетия П. С. Рыбалко будет с благодарностью вспоминать своего боевого учителя — легендарного героя гражданской войны Александра Яковлевича Пархоменко.
— Он безгранично верил в справедливость борьбы, на которую нас подняла партия,— говорил Павел Семенович.— Вся жизнь его — пример служения делу партии, делу революции. В сражениях с силами контрреволюции он постоянно добивался успеха не только благодаря таланту полководца, опиравшемуся на бесценный боевой опыт, но и абсолютному личному бесстрашию. Я счастлив и горд, что у него учился воевать. Это была превосходная школа!..
В боях с деникинскими войсками, развернувшихся на Харьковско-Луганском направлении, впервые проявился военный талант Рыбалко. Не прошло и двух месяцев, как его назначили командиром полка. В конце лета 1919-го, в разгар ожесточенной схватки под Богодуховом, пуля белого офицера настигла Рыбалко. Вынесенный бойцами с поля боя в бессознательном состоянии, комполка был отправлен санитарным поездом в Самару. Едва .придя в себя, Павел Семенович пытался убедить военных эскулапов, что долечиться можно и в полку. Медики и слушать не хотели — рана не заживала. Где-то на исходе сентября его вдруг вызвали к начальнику госпиталя. Держа перед собой бумагу с печатью, пожилой врач, улыбаясь, сказал:
— Вот вы, батенька, утверждали, будто полк без вас обойтись не может. Но тут сказано совсем другое...
— Что? — побледнел Рыбалко.
— Что, хоть вы и недолечились, но я обязан вас выписать и отправить...
— Куда?
— Представьте, не в полк, а в распоряжение Политуправления Туркестанского фронта.
Павел Семенович огорченно вздохнул.
— Не надо так расстраиваться,— посочувствовал начальник госпиталя.— В Бузулуке тоже можно громить беляков.
Становление военачальника ...Однако громить беляков в Бузулуке не пришлось, это уже сделала дивизия Чапаева. Рыбалко был назначен на должность начальника агитпункта и сразу же приступил к работе по политическому просвещению красноармейского пополнения: рабочих и крестьян — людей разных национальностей, разного уровня грамотности, а нередко не знавших грамоты и плохо понимавших русский язык. Облегчало общение с ними то, что все они знали слово «Ленин» и готовы были идти в бой за дело Ленина. Но и здесь Павел Семенович Рыбалко пробыл недолго. В первые послеоктябрьские годы партия особенно остро нуждалась в проверенных, политически грамотных людях, способных организаторах на многих участках революционной борьбы. В октябре ЦК РКП (б) отозвал Рыбалко в Москву и направил его в группу Артема, работавшую в Башкирии. Федор Андреевич Сергеев, известный в партии, а впоследствии и по всей стране под именем «товарищ Артем», умел разбираться в людях. Неудивительно, что на Рыбалко возлагались весьма ответственные поручения. Он стал членом Башкирского обкома РКП (б) и комиссаром башкирской продармии. Если к этому добавить еще и работу председателя чрезвычайной комиссии по борьбе с тифом, то можно представить, какими сложными и напряженными были эти полгода для бывшего комполка. По всей стране свирепствовала эпидемия тифа. Маленькая тифозная вошь одинаково опасна была и для населения, и для бойцов Красной Армии, останавливавшихся на постой в домах жителей. Тесное общение с заразными больными, при отсутствии элементарных средств для борьбы с инфекцией — белья, мыла и топлива,— приводило к повсеместному возникновению очагов эпидемии. С помощью партийных организаций Рыбалко развернул санитарно-просветительную работу в Башкирии. В армейских частях, в городах и поселках проводились обязательные для всех санобработка и дезинфекция. Одновременно медработники и уполномоченные чрезвычайной комиссии разъясняли, какое значение имеют чистота одежды, помещений, соблюдение требований санитарии и гигиены. Постепенно красноармейцы и население поняли, что борьба с инфекцией — это борьба за сохранение жизни, и с энтузиазмом включились в проводимые профилактические мероприятия. Произошло в эти трудные дни большое событие и в личной жизни Рыбалко. В Стерлитамаке Павел Семенович встретил юную сестру милосердия, Надежду Давыдовну Денисову, которая стала ему женой и верным другом. В конце апреля 1920-го ЦК РКП (б) направляет Рыбалко в Первую Конную армию. Встреча с командармом С. М. Буденным и членами Реввоенсовета К. Е. Ворошиловым и Е. А. Щаденко рассеяла надежды попасть на передовую.
— Вовремя прибыл.— сказал Буденный, ознакомившись с предписанием.— Будем гнать с Украины белопольское панство. Опыта партийной работы у тебя достаточно, а нам грамотные комиссары во как нужны! — и провел пальцем под подбородком.
— Положим, у него не меньше опыта в работе с крестьянством,— не согласился Ворошилов,— а это сейчас для партии — первейший вопрос. На освобожденной территории необходимо утвердить органы Советской власти, убедить крестьянина дать городу хлеб...
— А тем временем белополяки идут на Киев, Врангель собирает под свое крыло недобитых деникинцев и прочих беляков и угрожает Донбассу...— рассердился Щаденко.— Опытные командиры нужнее в дивизиях!
— Много ли твоя дивизия навоюет без хлеба? — не сдавался т Ворошилов.— Да дело не только в хлебе. Фронт уйдет вперед, а в тылу Махно и прочие бандиты грабежом и виселицами будут, как и прежде, терроризировать население. Пора внушить крестьянам — беднякам и середнякам — уверенность, что Советская власть отстаивает их интересы. И что каждый теперь может заняться своим делом...
Убежденный этими доводами, Буденный решительно.
объявил:
— Назначаешься заведующим крестьянской секцией— и точка!
Заметив разочарование Рыбалко, Климент Ефремович улыбнулся:
— Еще навоюешься.
Через месяц с небольшим Конармия неудержимой лавиной неслась по Украине, вместе с войсками других красных фронтов отвоевывая у врага село за селом, уезд за уездом. Но рассеянные ими остатки деникинской армии, анархистские группы, буржуазно-националистические банды разных мастей укрывались в селах и вели исподтишка агитацию против Советов, комбедов и большевиков. Они внезапно нападали на ревкомы н комитеты бедноты, изуверствовали, истребляли сельский актив. Кулаки еще крепко держали в узде задолжавших им бедняков, и редко какие выборы в органы Советской власти проходили без кровопролития. Рыбалко с небольшим отрядом, выделенным ему штабом армии, действительно успел «навоеваться». Не раз, войдя в село, конармейцы обнаруживали наглухо запертые двери и плотно занавешенные окна домов, а на улицах— ни души, будто все вымерли. Тишина, только ветер раскачивает тела повешенных. Проскачет отряд из конца в конец сельской улицы и лишь случайно заметит возле хлева человека с охапкой сена.
— Что это у вас так тихо? — спрашивают бойцы.
— Кто его знает...— дрожащим голосом отвечает застигнутый врасплох хозяин.
— А кого повесили на площади?
— Кажись, комбедов...
Крестьянин смотрит на всадников с застывшим в глазах страхом и недоверием.
— А кто вешал?
— Прискакали тут, вот как вы, например... Не то от Махна, не то от... Мы в точности не знаем...
Не счесть атаманов, именем которых бандиты убивали и грабили крестьян, держа в повиновении, убеждая не подчиняться большевикам. Трудно было красным конникам освобождать крестьянские души из тисков сковавшего их ужаса перед виселицами, расстрелами, а еще труднее — заставить поверить в собственные силы. Но бывало и так. Ожившее с прибытием красноармейцев село обсуждает на сходе, кого выбрать в сельсовет или в комитет бедноты. И вдруг налетает банда. Узнав об этом, Рыбалко со своими бойцами во весь опор мчится на подмогу. А окрепшие духом крестьяне топорами и вырванными из тынов кольями довершают разгром банды. Следуя за конными эскадронами, отряд Рыбалко задерживался в освобожденных районах не только для создания органов Советской власти. Бойцы — в большинстве сами крестьяне,— истосковавшись по плугу и бороне, азартно пахали и сеяли. Уходили догонять свои части, лишь убедившись, что новые хозяева земли уже не отдадут ее богатеям. Подходил к концу июнь — в том году отмеченный частыми грозами и ливнями. Конармия Буденного переживала тяжелые дни. Каждое наступление, каждый рейд со встречными боями уносили множество жизней. Гибли бойцы и командиры, падали кони, едва продвигавшиеся по размытым проливными дождями дорогам Украины. Реввоенсовет армии принял решение направить Рыбалко на должность военкомбрига в 14-ю кавалерийскую дивизию, командовал которой Пархоменко. Павел Семенович чрезвычайно обрадовался предстоящей встрече. Прискакав на железнодорожную станцию, где, как ему сказали, находится начдив, он застал Пархоменко возле отстукивающего срочное сообщение телеграфного аппарата. Боясь помешать, Рыбалко решил подождать с докладом. Начдив, казалось, и не заметил его прихода. И вдруг Павел Семенович услыхал: — Хочешь доложить, что прибыл? Вижу. Мы с тобой год назад беляков били, а теперь будешь помогать мне бить польских панов. Да вот беда— вздохнул Пархоменко,— Ворошилов приказал отправить тебя в распоряжение Реввоенсовета. Ладно, выполнишь задание — и сразу в бригаду!
...Только что был освобожден Новоград-Волынский. Взаимодействуя с кавбригадой Котовского и другими соединениями и частями Юго-Западного фронта, 6-я и 14-я дивизии Первой Конной преодолели мощные укрепления на подступах к городу и ударом с юга овладели им. Не успел Рыбалко войти в полевой штаб армии, как Ворошилов протянул ему приказ:
— Создан временный Новоград-Волынский ревком.
Ты — председатель. Что надо делать — сам знаешь. Приступай!
Павел Семенович действительно знал. Знал также,
что все будет непросто. Но ведь не впервые!
Вышедшие из подполья местные большевики иемед; ленно включились в работу. А Павел Семенович, уверенный в том, что они уже сами справятся, поскакал догонять дивизию.
...В конце октября Первой Конной предстояло решать важную оперативную задачу фронта: отрезать Врангелю пути отхода в Крым. В районе Рождественска и Отрады эту задачу выполняла 14-я дивизия А. Я. Пархоменко. Ледяной пронизывающий ветер не останавливал красных конников, рвущихся вперед, несмотря на непрерывные контратаки врага. Громкий, властный голос начдива слышался во всех полках и эскадронах. Пархоменко всегда успевал оказываться именно на тех участках, где могли произойти решающие события. Так же поступали командиры и комиссары частей его дивизии. Сказанное в нужную минуту ободряющее слово или данный людям полезный совет помогали им сокрушать врага.
Врангель понимал, какой опасностью для него может обернуться рейд Первой Конной, и бросал в бой крупные резервы. Так, для уничтожения 14-й были направлены две белогвардейские дивизии. Лишенные в степи каких-либо укрытий, конармейцы приняли бой в темноте. И здесь, на дороге к Сивашским озерам, комиссар бригады Рыбалко был опять тяжело ранен...
Вернувшись в дивизию, он уже не застал Пархоменко. Комдив погиб в бою с остатками банды Махно. С разгромом махновско-петлюровских банд был ликвидирован последний вражеский фронт на территории Советской Украины и открылась возможность перейти к мирному социалистическому строительству. Укреплялись органы Советской власти, крестьяне вышли на поля, в городах рабочие с энтузиазмом принялись за восстановление разрушенных заводов и фабрик. В июне 1921 года Первая Конная передислоцировалась на Северный Кавказ и влилась в состав войск Северо-Кавказского военного округа. Там было крайне тревожно. В Донской и Кубанской областях скрывались не успевшие удрать за границу белогвардейцы из разгромленных армий Деникина и Врангеля. Белые офицеры готовились поднять оружие против Советской власти. На Дону и Кубани орудовали десятки мелких и крупных банд, опиравшихся на антисоветски настроенных богатеев из казачества. Они отравляли колодцы и хранившиеся на складах продукты, нарушали работу железнодорожного транспорта, с помощью угроз и посул уводили к себе людей. В большой разъяснительной работе, которую проводили местные партийные и советские органы, приняли участие и политработники Конармии. Требовалось убедить батраков и казачью бедноту, да и середняков, вытерпевших немало притеснений до революции, в том, что им с бандитами не по пути. Но задача политработников этим не ограничивалась Как только в ЧОН поступали сведения о местонахождении бандитов, командиры и комиссары поднимали своих кавалеристов и неслись на поимку банды. Во главе «летучего отряда», состоявшего из сотни лучших кавалеристов, нередко по целым дням не слезая с коня, гонялся за рыскавшими повсюду бандитами и комиссар 84-го кавполка 14-й дивизии Павел Семенович Рыбалко. Многие испытанные в боях красноармейцы сложили головы в этой жестокой борьбе. Сам Павел Семенович был еще дважды ранен. Пришлось ему участвовать и в борьбе за спасение голодающих Поволжья, тысячами хлынувших на Северный Кавказ. Этот богатый край, как и ряд других районов страны, тоже очень пострадал от засухи. Как ни скудны были тогда солдатские пайки, конармейцы все же отчисляли часть продовольствия в пользу голодающих.
Запомнилось Павлу Семеновичу собрание, на которое пришли представители от всех частей дивизии.
— Дорогие товарищи,— выступил Рыбалко,— продуктов, которые мы отчисляем голодающим Поволжья, недостаточно для сохранения жизни их детей. Вы все видели этих ребятишек — скелеты, обтянутые кожей. А ведь и от нас зависит, чтобы они выжили. Если хорошенько поднатужиться, мы смогли бы прокормить еще сотни две малышей. Как вы думаете, товарищи, смогли бы?
— Верно говорит комиссар! Это же святое дело — спасти ребятишек от голодной смерти! — зашумело собрание.
Тут же вынесли решение: 14-я кавалерийская берется прокормить 350 детей. Вряд ли кто из тех трехсот пятидесяти узнал потом, кто был инициатором этого благородного дела. Да и сам Павел Семенович, рассказывая о маленьких иждивенцах дивизии, никогда не подчеркивал своей роли в их спасении.
...Отгремели, наконец, битвы на всех фронтах гражданской войны. Рабоче-Крестьянская Красная Армия одержала историческую победу над объединенными силами контрреволюции и обеспечила трудящимся страны мирную передышку для переустройства жизни на новых, революционных началах по ленинскому плану строительства общества без эксплуатации и эксплуататоров. А в армейских частях боевая подготовка ни на день не прекращалась — международный империализм по-прежнему вынашивал планы новых агрессий против Страны Советов. Командир 61-го полка Особой кавалерийской бригады Павел Семенович Рыбалко не мог пожаловаться на недостаток практического боевого опыта. Годы борьбы с белогвардейцами и интервентами не могла заменить никакая школа. Но одно дело на поле брани увлекать за собой бойцов, вдохновляя собственным примером самоотверженности, а другое — обучать их в мирных условиях, когда программа боевой подготовки войск и военное искусство непрерывно совершенствуются. И Рыбалко все чаще стал ощущать недостаток теоретических знаний. Павел Семенович засел за книги. У командира полка свободного времени в течение дня не бывает. Но есть ведь ночи — и он использовал ночные часы для самообразования. Однако чем больше узнавал, тем сильнее росла жажда знаний. Наступил день, когда он решился. Пришел к военкому бригады и положил на стол рапорт.
— Еще один! — укоризненно воскликнул военком, едва пробежав глазами по бумаге.— А кто тут служить будет?
— И все же — прошу рассмотреть,— настаивал Рыбалко.
В то время многие командиры и политработники просились на учебу, и можно было понять недовольство военкома. Но, взглянув на Рыбалко, на его осунувшееся лицо с темными кругами под глазами, военком смягчился:
— Эк тебя, брат, подтянуло... Все сидишь и штудируешь ночами?
— Сижу и штудирую,— хмуро кивнул Рыбалко.— Но сам себе я плохой учитель. Потому и прошусь...
— Ну, допустим, пошлем тебя учиться, а кем заменим?
Павел Семенович назвал кандидатуру.
— Ишь ты, все у него продумано,—усмехнулся военком.— А что скажут в райкоме?
Полк Рыбалко стоял в Москве, и коммунисты района избрали его членом Краснопресненского райкома партии.
— Надеюсь, поддержат в райкоме.
Его действительно поддержали. В 1926 году Рыбалко поступил на Курсы усовершенствования высшего начальствующего состава при Военной академии РККА (ныне — Военная академия имени М. В. Фрунзе). Учиться было трудно. Знаний, полученных урывками в течение ночных учений, оказалось слишком мало. Но еще в полку Павел Семенович приучил себя спать не более трех-четырех часов в сутки. Напряженная работа принесла результаты: Рыбалко окончил курсы одним из лучших. На стажировку его послали на Дальний Восток, в кавалерийскую часть. Это во многом определило судьбу Рыбалко на ближайшие годы. Часть стояла на границе: с одной стороны — дружественная Монголия, с другой — Китай. Местность — широкая степь, поросшая ковылем и саксаулом, а вокруг — бесчисленные сопки. Из-за сопок ужом проскальзывали вражеские лазутчики. Иногда — отдельные нарушители, иногда — целые отряды. Задача кавалеристов — зорко оберегать границы от посягательств непрошенных гостей. Такая же задача стояла и перед частями монгольской народной армии, созданной Сухэ-Батором и Чой-балсаном. Несколько лет назад Красная Армия помогла трудящимся Монголии, восставшим против гнета феодалов, разгромить интервентов и белогвардейские банды барона Унгерна. Но храбрым и самоотверженным воинам Народной Монголии не хватало опыта и теоретических знаний. На помощь пришли советские военные специалисты. Среди них был и Рыбалко, ставший одним из инструкторов монгольских вооруженных сил. В конце 1928-го Павел Семенович получает новое назначение: на должность командира-комиссара 7-го кавалерийского полка в дивизии червонных казаков, которая стояла в районе Староконстантинова. Рядом проходила граница с буржуазной Польшей, в которой правили пилсудчики, «старые знакомые», организовавшие в 1920 году нападение на Советскую республику. С тех пор антисоветские устремления и намерения правящих кругов Польши никаких изменений не претерпели. И снова постоянная боевая готовность, усложняющая и без того нелегкие условия учений. Отличная характеристика, полученная Рыбалко от командования, свидетельствует, что он успешно справился с возложенными на него обязанностями. Командир корпуса червонных казаков, герой гражданской войны Ока Иванович Городовиков, бывая на занятиях в 7-м кавполку, говорил Рыбалко:

Становление военачальника

Н. Ф. Ватутин и П. С. Рыбалко изучают обстановку перед форсированием Днепра


— В Первой Конной я знал тебя как хорошего комиссара. Теперь вижу: ты и командир хороший. Тебе бы немного подучиться, и вполне сможешь командовать дивизией.
Командиру 7-го кавполка и самому страстно хотелось «подучиться». Но такая возможность представилась только в 1931 году. Тогда в частях Красной Армии проходил отбор наиболее достойных командиров для учебы в Военной академии имени М. В. Фрунзе. Рыбалко зачислили на общевойсковой факультет.
— Мне постоянно не хватало времени,— вспоминал впоследствии Павел Семенович.— С утра до ночи занятия в учебных кабинетах, в лабораториях, военные игры на местности, а дома — книги, конспекты, разработка оперативных и тактических задач, карты боевых действий... А еще изучение новой боевой техники — нашей и зарубежной. Особенно привлекали меня танки. Понимал, что этот род оружия в будущих войнах сыграет важную роль...
Жажда знаний, растущая военная эрудиция, широта взглядов поставили Рыбалко в число лучших слушателей академии. При этом он оставался простым и отзывчивым человеком, пользующимся уважением и авторитетом у товарищей. Все годы учебы коммунисты факультета единодушно избирали его в партбюро курса, в партийный комитет академии. В 1934-м, окончив академию, Павел Семенович Рыбалко был направлен военным советником в Китай. В начале 30-х годов японские милитаристы, захватив северо-восточные провинции Китая, вынашивали планы дальнейшей экспансии. Братскую помощь китайскому народу в национально-освободительной войне против агрессора оказали советские добровольцы. — Даже представить себе не мог,— рассказывал как-то Павел Семенович,— на каком низком уровне застану там боевую подготовку. Ни офицеры, ни тем более солдаты не умели стрелять... Вообразите такую картину: взвод выходит на огневой рубеж, десять выстрелов — и лишь одно-два попадания в мишень. Пришлось начинать с элементарного: знакомить с приемами прицеливания. Военно-тактические занятия с офицерами были для них полным откровением. Карт читать они не умели, а следовательно, ориентироваться по картам на местности — тоже. Об артиллерии и летном деле говорить не приходится — для них это было тем же, чем для нас китайская грамота... Не случайно столько наших добровольцев осталось навеки в китайской земле. Главный удар в бою они принимали на себя...
О том, как наши советники передавали опыт Красной Армии китайским воинам, много позже будет вспоминать генерал-лейтенант А. И. Черепанов и другие советские добровольцы. Боевую подготовку нельзя было приостановить ни на день — в стране создавалась крайне сложная и опасная обстановка... И взмывали в небо советские самолеты, пилотируемые нашими летчиками, и вели огонь из советских орудий наши артиллеристы, и шли в атаку рядом с китайскими солдатами советские добровольцы. В конце 1935-го Наркомат обороны отозвал Рыбалко из Китая. Немногим более года прожил Павел Семенович на родине. Армия оснащалась новой боевой техникой, совершенствовалась структура Вооруженных Сил, и работа в Наркомате обороны поглощала его целиком. Рыбалко считали весьма образованным военным специалистом, но круг его интересов все расширялся, и он использовал каждый свободный час для углубления знаний. Свет настольной лампы до глубокой ночи не гас в скромной московской квартире семьи Рыбалко. Надежда Давыдовна, беспокоясь о здоровье мужа, входила к нему, когда стрелка часов приближалась к двум. — На сегодня довольно,— объявляла она, заглядывая в лежащие перед ним книги, где рядом с «Историей войн» и трудами советских военных теоретиков мирно соседствовали бессмертные произведения классиков мировой литературы.— Зачем только перегружаешься? Ведь всего не узнать, а ты и так уже много знаешь...
Перед сном молча прислушивались к ровному дыханию спящего сына. Вилен рос крепким, здоровым мальчиком. Учился хорошо, но отметки по поведению, как у многих подростков, оставляли желать лучшего. Конфликты чаще всего возникали из-за его прямоты и запальчивости, с которой он обличал чью-то несправедливость. Надежда Давыдовна, ограждая мужа от неприятных объяснений с директором школы, принимала «удары» на себя. Вилен буквально боготворил Павла Семеновича, говорил: «Мой отец — Человек, и я даю слово стать таким же». Оба — и отец, и сын — не могли знать тогда, при каких трагических обстоятельствах в грядущем 1941-м Вилен сдержит свое слово... В 1937 году Рыбалко снова за границей. Его направили в Польшу, военным атташе СССР. В сложных условиях работали там наши дипломаты. Антинародная политика «санации», проводимая буржуазно-помещичьим правительством Польши, неприкрытая антисоветская направленность всех его планов и акций усложняли и без того нелегкую деятельность полномочных представителей Советского Союза в этой стране,
— Не знаю, когда было труднее,— вспоминал Павел Семенович,— в степях Украины, где мы скрестили клинки с польской шляхтой, или в бескровной войне с польскими дипломатами в их комфортабельных кабинетах. Ведь я приехал в Варшаву уже после заключения соглашения между Германией и Польшей, являвшегося одним из этапов в подготовке фашистской агрессии против СССР. Один непродуманный шаг мог нанести непоправимый ущерб интересам нашего государства...
Домой Рыбалко вернулся летом 1939-го, а 1 сентября того же года фашистские войска вторглись в Польшу. Началась вторая мировая война. Через несколько месяцев Павла Семеновича снова направляют в Китай— на сей раз военным атташе Советского Союза. И отзовут только через полгода, когда начнется Великая Отечественная война. Рыбалко рвался на фронт, а его направили готовить кадры — в высшее военно-учебное заведение начальником кафедры. Он обращался с бесчисленными рапортами, но на каждый поступал неизменный ответ: отказать. Не так просто было подобрать на его место специалиста, обладающего такими же глубокими военными знаниями, многолетним боевым опытом, искушенного в дипломатической работе за рубежом. И кто знает, как сложилась бы судьба Павла Семеновича, если бы он не обратился за помощью к своему старому другу—генерал-полковнику Андрею Ивановичу Еременко. В то время командующий Брянским фронтом Еременко находился на излечении после тяжелого ранения... Спустя много лет Маршал Советского Союза А. И. Еременко опубликовал письмо Павла Семеновича
в книге своих мемуаров:
«Дорогой Андрей Иванович!
Шлю привет и самые лучшие пожелания. Желаю скорее выздоравливать. Андрей Иванович, убедительно прошу, помоги мне, пожалуйста, выбраться из глубокого тыла. Я пойду на любую работу, пойду командиром дивизии, заместителем командира кавкорпуса (есть теперь такие). Стыдно сидеть, хочу воевать. Ты меня знаешь, знаешь не сегодня; всю свою жизнь я работаю честно для Родины и партии и думаю, что хорошо буду воевать. Очень тебя прошу, позвони Ефиму Афанасьевичу Щаденко или т. Румянцеву, попроси назначить меня в действующую армию. Я буду очень тебе благодарен. Начинаются активные действия на фронте, а я сижу в тылу. Если ты уже поправился, забери меня к себе, буду работать хорошо. Очень прошу, помоги мне выбраться. Еще раз привет, извини за просьбу. Твои П. Рыбалко. 20.5.42. Казань».
Через несколько дней страстное желание Павла Семеновича осуществилось...
комментарии: 0 | просмотров: | раздел: Маршал Рыбалко
Использование материалов сайта с только разрешения автора и с активной ссылкой на сайт