Острогожско-Россошанская операция

дата: 11-04-2011, 18:05 просмотров: раздел: Маршал Рыбалко
Вступив в должность командующего, Рыбалко прежде всего организовал разбор Козельской операции.
— Некоторые командиры утверждают,— говорил он,— что армия могла лучше выполнить задачу, если бы вступила в сражение в полном составе, а не поэшелонно. Как и когда вводить в бой танковую армию — решает Ставка, и мы должны быть готовы к этому и в дальнейшем. Рыбалко подчеркнул, что 3-я танковая свою задачу выполнила: остановила гитлеровцев и, прорвав их оборону, отбросила на 15—20 километров. Однако в действиях частей были серьезные недостатки. Командующий выделил из них нерешительность некоторых командиров-танкистов, неумение командиров стрелковых частей полностью использовать собственные огневые средства ближнего боя, совершенно неудовлетворительное маневрирование танков под огнем противника. Он называл конкретные факты, даты, доискивался первопричин того или иного промаха. Здесь мы с Митрофаном Ивановичем Зиньковичем не могли не оценить, как глубоко проанализировал Рыбалко весь ход операции.
— Главная причина гибели танков в том,— сказал командующий,— что у нас плохо обучены механики-водители. В процессе боевой подготовки необходимо расходовать на практику вождения не менее половины заправки горючего.
Командиры-танкисты переглянулись: это их явно обрадовало.
— Тут многие совершенно справедливо обижались на артиллеристов,— продолжал Рыбалко.— Особые претензии следует предъявить полковой артиллерии. Надо потребовать, чтобы она сопровождала боевые порядки пехоты не только огнем, но и колесами.
Далее командующий остановился на факторах, влияющих на успешное ведение боя:
— На занятиях по тактике взаимодействие организовано правильно, управление налажено, артиллерийское наступление идет хорошо. Но как только оживает поле боя, командиры перестают его изучать, не ищут новых решении, нередко связь в самый нужный момент обрывается...
Он потребовал организовать учения на местности с командирами батальонов, рот, батарей и повторять отработку взаимодействия до тех пор, пока забота о нем не войдет в привычку у каждого командира части или подразделения. Согласившись с тем, что небезосновательны и нарекания на плохую разведку, Рыбалко приказал немедленно усилить подготовку разведчиков во всех частях и соединениях, уделяя особое внимание инженерной разведке.

Острогожско-Россошанская операция


— Мы — армия танковая, наступательная армия,— подчеркнул в заключение Павел Семенович.— Поэтому в подготовке войск основное место должно быть отведено наступлению. Пятьдесят процентов времени следует отвести ночным учениям. Всегда в дальнейшем, когда 3-я танковая отводилась в резерв Ставки и наступала пора боевой подготовки, командиры частей и соединений, руководствуясь инструкциями Генерального штаба и Главного автобронетанкового управления, не забывали указаний П. С. Рыбалко, высказанных на разборе Козельской операции. В конце октября 1942 года 3-я танковая армия передислоцировалась в Тульскую область, в Кобылинские леса, что западнее Плавска. Войска пополнялись личным составом, новой боевой техникой. В танковые части поступали уже хорошо зарекомендовавшие себя средние танки Т-34. Началась напряженная боевая и политическая учеба. Политотдел армии возглавлял полковник А. Д. Кап-ник — опытный, инициативный армейский политработник. Под его руководством партийные и комсомольские организации проводили массовую пропагандистскую работу, направленную на воспитание высоких морально-боевых качеств бойцов и командиров, чувства горячей любви к Родине и лютой ненависти к врагу. Политработники помогали прибывающим на пополнение новичкам побороть танко- и самолетобоязнь, подготовиться к суровым испытаниям в грядущих сражениях. Люди с первых же дней осознавали свою ответственность перед советским народом и Коммунистической партией за врученную им боевую технику и стремились овладеть ею в совершенстве, чтобы в предстоящих боях применять ее с максимальным эффектом. В штабах всех степеней, в частях и подразделениях на партийных и комсомольских собраниях изучался боевой опыт, полученный в Козельской операции, анализировались причины ошибок в применении танков, в управлении боем и т. д. Вся местность в расположении войск превратилась в учебные поля, стрельбища, танкодромы. С раннего утра до поздней ночи ревели моторы боевых машин, гремели выстрелы — шла учеба. Большое внимание уделялось тактической огневой подготовке в звене взвод — рота. Мотопехота совершала форсированные 25-километровые марши с последующим выполнением учебно-боевой задачи. Отработка боевой выучки проводилась в любых погодных условиях, в любое время суток. Не отставали от пехотинцев и бойцы танковых подразделений. Был брошен клич: «Броня любит сильных!» — и, в целях повышения уровня своей физической подготовки, танкисты два-три раза в неделю совершали марш-бросок на 15— 20 километров. Из поля зрения командующего армией не ускользало ничего, что могло оказать то или иное воздействие на ход подготовки войск. Все положительное поддерживалось, всему отрицательному — после обстоятельного анализа и компетентной оценки — уделялось повышенное внимание.
— Плох тот командир,— говорил Рыбалко,— который недооценивает маневренности подвижных сил противника, организации им противотанковых опорных пунктов, не замечает создания на танкодоступных направлениях плотности огня, инженерных сооружений, минных полей. Командир обязан учитывать все эти факторы. Учитесь сами,— призывал он командиров,— и учите подчиненных противостоять любым неблагоприятным для выполнения боевой задачи условиям.
Командующий нередко лично проводил учения командиров частей на местности. Широкая военная эрудиция Павла Семеновича многим из них сослужила добрую службу в последующих боях. Об этом не раз говорили опытные боевые офицеры — все те, кто с гордостью мог назвать себя учеником П. С. Рыбалко.
В подтверждение приведу высказывания ветерана 3-й танковой полковника В. И. Баронцова, за плечами которого к описываемому времени была уже учеба в академии имени М. В. Фрунзе:
— Каждое занятие под руководством П. С. Рыбалко обогащало нас все новыми и новыми знаниями. Он всесторонне изучил тактико-технические данные вооружения — как своего, так и противника, оперативное искусство ведения современного боя. Умел глубоко анализировать ход операций, ранее проведенных советскими войсками, и учил нас этому. Особое внимание уделял действиям в ночных условиях, когда танкисты меньше подвергаются налетам фашистской авиации, могут внезапно появляться в тылу противника и там громить его. Большое значение придавал организации форсирования танками водных преград...
Проверяя, как выполняются указания командования армии в частях, Павел Семенович со всей требовательностью и строгостью взыскивал за упущения. Но при этом всегда был справедлив, за что снискал глубокое уважение у подчиненных. А его простота и доступность, постоянное внимание к нуждам воинов рождали в сердцах солдат искреннюю любовь к своему командарму. Однажды во время ночных учений Рыбалко приехал в мотострелковый батальон, занявший оборону вдоль берега реки. Вместе с комбатом прошел по отрытой в рост траншее к добротно сработанному блиндажу — наверху два наката, стены обшиты тесом, в глубине нары во всю ширину. Работу одобрил; направились, было, дальше, но здесь внимание командарма привлек боец, наблюдавший за «противником», засевшим в селе на противоположном берегу. Время от времени оттуда взлетали ракеты, и при их свете позиции батальона накрывали пулеметные очереди. Наблюдатель, не заметив командующего, обратился к комбату:
— Товарищ капитан, как думаете, откуда бьет пулемет? По-моему, с чердака крайнего дома.
— Как же с чердака, если дома стоят боком к фронту? — вместо комбата ответил Рыбалко.
— Ну, значит, проделал дыру в крыше,— не сдавался наблюдатель.
— Пулеметчик бьет из танка,— убежденно произнес Рыбалко,— Утром возьмешь бинокль и убедишься.
Боец оглянулся и, узнав командующего, попытался вскочить.
— Сиди, сиди, твое дело — наблюдение,— придержал его за плечо Рыбалко.
В окопе командарма обступили бойцы.
— Как вам здесь живется? — спросил Павел Семенович.
— Хорошо, товарищ генерал,— бодро рапортует коренастый крепыш.— Завтрак, обед, ужин — все вовремя. Уже и поправляться начали. Рыбалко смеется. Другой боец поддерживает шутку:
— Вот только скучновато. Сюда бы радио провести...
— Пожалуй, не стоит,— возражает Рыбалко.— Под музыку не услышишь, как с той стороны приползут разведчики, схватят, уволокут, и быть тебе тогда «языком»...
Бойцы дружно хохочут. Командующий, попрощавшись, направляется дальше. Вдруг сзади доносится чей-то резкий голос, и смех разом обрывается. В чем там дело? И комбата рядом нет. Но вот капитан бегом догоняет Рыбалко.
— Что там такое?
— Да так...— мнется комбат, но, поскольку Рыбалко продолжает смотреть на него, докладывает:—Командир отделения у нас новенький, два дня как прибыл. Вздумал устроить бойцам разнос за развязность в разговоре с вами. Непочтительно, мол, вели себя...
— Что же бойцы?
Комбат вновь колеблется, но, подчиняясь настойчивому взгляду Павла Семеновича, продолжает:
— Разволновались бойцы, еле успокоил. Говорят: «Любим командарма как отца родного, а почитаем еще того больше; а что запросто себя вели, так это потому, что он совсем не строгий...»,— и капитан вдруг засмеялся.
—Ты чего? — удивился Рыбалко.
— «Не строгий»... А я вспомнил, товарищ генерал, как мне попало от вас за тот блиндаж перед Козельской операцией.
— И поделом! Ты что тогда нагородил: накат — одно название, пуля на излете пробьет, стены просвечивают, нар нет, под ногами жижа выше сапог... Да такого «заботливого» командира под трибунал следовало отдать...— И, взглянув на комбата, спросил уже другим тоном:—До сих пор обижаешься?
— Да что вы, товарищ генерал,— благодарю! Вы тогда меня многому научили...
— Не знаю, многому ли,— остановил капитана Рыбалко»— бой покажет. Но строить блиндажи — это точно. Сейчас он у тебя добротный, бойцам есть где обогреться и отдохнуть...
— Долго ли еще отдыхать, товарищ командующий? Все рвутся в бой, уж и не знаем, как людей сдерживать...
— Что тебе сказать... Что надо ждать приказа—так это ты и сам знаешь. А пока учи своих людей, учи так, чтоб в бою заставили врага без оглядки бежать с нашей родной земли...
Почти три месяца длилась подготовка войск армии к предстоящим сражениям. За это время у нас произошли некоторые кадровые изменения. Получил новое назначение и убыл командир 12-го танкового корпуса генерал-майор С. И. Богданов, а на его место был прислан полковник М. И. Чесноков. Вместо полковника К. А. Семина в должность командующего артиллерией вступил генерал-майор К. А. Мишнин.
Константин Александрович Мишнин оказался весьма ценным для армии человеком. Глубокие знания артиллерийского дела сочетались в нем с умением работать с людьми, которым он щедро отдавал накопленный опыт. На учениях дивизионов и батарей мне не раз доводилось наблюдать, как генерал Мишнин организует артиллерийское наступление, как учит вести огонь не по площадям, а по целям «противника», проводит учебную контрартиллерийскую подготовку. Вот и в этот раз «противник», двинув вперед танки, одновременно открыл артиллерийский и минометный «огонь». Не успела пехота подняться и устремиться за танками, как тут же, по сигналу Мишнина, ударили все «наши» орудия. Прямой наводкой били противотанковые батареи, залпы пристрелянных орудий обрушивались на вылезавших из окопов солдат «противника». Понеся большие «потери», «противник» вынужден был отойти на исходные позиции. Присутствовавший на учениях Рыбалко был доволен. Он сказал Мишнину:
— Здорово, Константин Александрович! Вот бы так и в бою...
— В бою надо лучше, товарищ командующий! Пока еще много недоделок,— ответил Мишнин.
— Ну что ж,— улыбнулся Павел Семенович.— Ваша неудовлетворенность — залог дальнейших успехов.
Рыбалко подолгу обсуждал с генералом Мишниным вопросы планирования артиллерийского наступления, создания плотности огня для подавления опорных пунктов в глубине обороны противника, маневренности артиллерийских частей, взаимодействия артиллерии с танкистами, пехотой, авиацией. Эти обсуждения взаимно обогащали их и оказали огромное влияние на повышение боевого мастерства армейских артиллеристов. Для Рыбалко не было второстепенных вопросов в жизни армии. В один ряд с боевой учебой он ставил и организацию всей деятельности тыловых служб. В этом нет ничего странного — так и должно быть в таком большом и сложном хозяйстве, как танковая армия; но в те дни интерес Рыбалко к работе тыловиков подогревался еще одним обстоятельством. После Козельской операции, по просьбе П. Л. Романенко, перевели в 5-ю танковую армию многоопытного'Ивана Карповича Николаева. Вместо него на должность начальника тыла прибыл генерал-майор интендантской службы Тихон Тихонович Кобзарь. Признаться, мы с известным беспокойством присматривались к нему. Пока службу тыла возглавлял Николаев, все нужды армии удовлетворялись даже в самых неблагоприятных ситуациях. А сможет ли так работать генерал Кобзарь?.. Опасения наши оказались напрасными. Вскоре мы убедились, что Тихон Тихонович — вполне достойная замена. Он сумел правильно подобрать и расставить интендантские кадры в частях и соединениях, добился, чтобы они успешно справлялись со своими обязанностями и бесперебойно обеспечивали войска боеприпасами, горючим и продовольствием даже в сложнейших условиях. Хорошая работа службы тыла сыграла немаловажную роль в боевых успехах армии. Мы особенно смогли оценить это при проведении двух крупных операций — Острогожско-Россошанской и Харьковской,— когда базы снабжения отстали от наступающих войск на сотни километров... Наконец пришел долгожданный приказ, и настало время показать на полях сражений, чему научились бойцы и командиры 3-й танковой на стрельбищах и танкодромах. Одной из задач Советских Вооруженных Сил в зимнюю кампанию 1942—1943 годов являлся разгром вражеской группы армий «Б», оборонявшейся на Верхнем Дону, и ее основных сил, прикрывавших курское и харьковское направления. 21 декабря 1942 года Верховный

Острогожско-Россошанская операция


Главнокомандующий поставил командующему Воронежским фронтом генерал-лейтенанту Ф. И. Голикову задачу — подготовить и провести наступательную операцию с целью разгрома немецко-фашистских войск на Дону между Воронежем и Кантемировкой. Для ее выполнения Ставка усилила Воронежский фронт, передав ему из своего резерва нашу 3-ю танковую армию, 7-й кавалерийский корпус, три стрелковые дивизии и 4-й танковый корпус. В подготовке операции приняли участие два представителя Ставки — заместитель Верховного Главнокомандующего генерал армии Г. К- Жуков и начальник Генштаба генерал-полковник А. М. Василевский. Вместе с командованием Воронежского фронта они разработали план предстоящей операции. Согласно плану, 3-я танковая армия, наносившая главный удар, имела задачу прорвать оборону противника на 16-километровом участке. Развивая охватывающие удары из района северо-западнее Кантемировки навстречу 40-й армии генерала К. С. Москаленко и 18-му отдельному стрелковому корпусу генерала П. М. Зыкова, наша армия должна была к исходу четвертого дня операции соединиться с ними в районах Каменки, Острогожска и Алексеевки. Войска 3-й танковой вводились в сражение в полосе 6-й общевойсковой армии Юго-Западного фронта, участок которой включался в полосу Воронежского фронта. Были приняты все необходимые меры для обеспечения маскировки и скрытности перегруппировки армии из района расположения к месту сосредоточения— в район Кантемировки, Новомарковки, что помешало противнику обнаружить наш уход из урочища Кобылинских лесов. Перегруппировка проходила в тяжелых условиях многоснежной зимы, когда мороз доходил до тридцати градусов, а железная дорога с трудом справлялась с перевозкой войск и грузов. Станции погрузки находились в прифронтовой полосе, в местности, которая лишь недавно была освобождена Красной Армией. Авиация противника методически бомбила и без того разрушенное станционное хозяйство. Из-за несвоевременной подачи эшелонов погрузка техники, танков, бронетранспортеров и артиллерии растянулась с 22 декабря по 5 января. Груженые эшелоны находились в пути от восьми до пятнадцати суток. Опасность ударов с воздуха и жестокие морозы вынуждали танкистов непрерывно прогревать моторы. Войска выгружались на станциях Бутурлиновка, Таловая, Верхний Мамон и Калач под беспрерывными налетами фашистской авиации. Так, на станции Бутурлиновка 28 декабря большой урон был нанесен 12-му танковому корпусу. Бомбы разметали несколько вагонов и платформ, вспыхнул пожар. Погиб командир корпуса полковник Макарий Иванович Чесноков. Отсутствие развитой железнодорожной сети в районах выгрузки заставило войска совершать в район сосредоточения ночные марши от 130 до 210 километров. Растянувшись, колонны шли по заснеженным дорогам, в пургу и метель, преодолевая сугробы, доходившие до полутора метров. Все это требовало от людей огромного физического напряжения, а от штабов — четкой организации и контроля за выполнением плана перегруппировки. 4 января в штаб армии, расположившийся в населенном пункте Талы, прибыл генерал-полковник М. С. Хозин, уполномоченный Ставки. Рыбалко немедленно созвал командный состав и ознакомил его с боевой задачей армии, исходя из указаний Ставки и решения, принятого командующим фронтом. Начштаба Зиньковичу командующий приказал закончить разработку плана операции к концу дня 5 января. Хочется вспомнить добрым словом Михаила Семеновича Хозина, оказавшего штабу армии большую практическую помощь в своевременном и точном составлении плана армейской операции. Для проверки готовности войск 6 января к нам прибыли генералы Г. К. Жуков, А. М. Василевский и Ф. И. Голиков. Мы тут же вызвали на совещание командиров корпусов, танковых и мотострелковых бригад, командиров стрелковых дивизий. Выслушали их доклады о ходе подготовки к предстоящей операции, а затем — неутешительную информацию начальника тыла. Несмотря на большую работу, проделанную командованием, службой тыла и партийно-политическим аппаратом армии, на армейских складах все еще недоставало материальных запасов.
— Что скажете вы, товарищ Мельников? — обратился ко мне Г. К. Жуков.
К этому вопросу я был готов. Наряду с военным и политическим руководством войсками, ответственностью за обучение, воспитание и политико-моральное состояние личного состава, мне, как и всем членам военных советов армий, приходилось отвечать также и за материально-техническое обеспечение.
— Войска армии,— доложил я,— попали в затруднительное положение из-за того, что в пункты сосредоточения несвоевременно прибывают армейские тылы, а также выделенные нам за счет тыла фронта горючее и боеприпасы. Вместо запланированных 3—3,5 боекомплектов, которые положено-иметь к началу операции, у нас есть в среднем 1,5, а заправок топлива для боевых и вспомогательных машин всех видов — до 1,5. Кроме того, еще не все эшелоны с войсками прибыли. В пути находятся 113-я и 195-я бригады 15-го танкового корпуса и 111-я стрелковая дивизия, отправленные по железной дороге. Эти войска составляют резерв армии.
— Надо что-то срочно предпринять,— обернувшись к Василевскому, который записывал названные мною цифры, сказал Жуков. Потом обратился к командующему:— Доложите свое решение об оперативном построении войск.
— Главный удар,— начал Рыбалко,— армия наносит левым флангом. Оперативное построение — в два эшелона, оставив в третьем резерв. Нрорыв переднего края обороны противника возлагается на первый эшелон, в составе стрелковых дивизий и танковых бригад, которые будут действовать как танки непосредственной поддержки пехоты. Во втором эшелоне — два танковых корпуса. Они вводятся в прорыв после того, как оборона противника будет прорвана на глубину до трех километров...
Во время перерыва Василевский и Жуков доложили в Ставку свои соображения о мерах, которые необходимо предпринять для обеспечения успешного наступления 3-й танковой армии. С учетом их мнения Ставка перенесла начало нашего наступления с 12 на 14 января и разрешила использовать часть материальных запасов Юго-Западного фронта. На продолжавшемся до поздней ночи совещании представители Ставки и командующий фронтом совместно с руководящим составом армии детально рассмотрели и утвердили план армейской операции. Внесено было только одно изменение: направление главного удара переносилось западнее железной дороги Кантемировка — Россошь, чтобы избежать необходимости преодоления танками железнодорожного полотна и обойти отсечные позиции, которые противник подготовил вдоль железной дороги. Василевский проинформировал нас, что боевые действия 3-й танковой армии и 7-го кавалерийского корпуса будут прикрыты с воздуха истребительной дивизией 2-й воздушной армии генерал-майора авиадии К- Н. Смирнова. Военному совету и командованию армии были даны все необходимые указания. Когда представители Ставки и командующий фронтом уехали, Рыбалко развернул энергичную деятельность по выполнению поставленной перед армией задачи. Он жил предстоящим сражением, и его напористая уверенность передавалась всем окружающим. Как мы узнали позже, после совещания представители Ставки отправили ИЧВ. Сталину телеграмму, в которой, в частности, говорилось: «Лично о Рыбалко можно сказать следующее: человек он подготовленный н в обстановке разбирается неплохо».
Собрав Военный совет, Рыбалко обратился ко мне:
— Прошу тебя, Семен Иванович, полностью взять на себя все вопросы, связанные с материальным обеспечением операции. Думаю, помощь моя не понадобится, не так ли?
Я заверил: сделаю все, что в моих-силах.
— Уверен, что даже сверх того! — засмеялся Павел Семенович и крепко пожал мне руку.
Этим рукопожатием мы как бы скрепили своеобразный договор, неизменно действовавший у нас до конца войны. Слишком много задач стояло перед П. С. Рыбалко как командующим армией, и я старался освободить его хотя бы от части забот. Затем командующий отдал распоряжения, которые штаб оформил в приказ по армии. Начальнику штаба, командирам соединений и начальникам служб было приказано организовать разведку, уточнить передний край обороны противника, изучить его систему огня и группировку войск, произвести рекогносцировку местности предстоящих боев и организовать взаимодействие пехоты, артиллерии, танков. Категорически запрещалось использовать радиосвязь до начала наступления. От командиров дивизий первого эшелона и командующего артиллерией Рыбалко потребовал: на участке прорыва создать перевес над противником в артиллерийском обеспечении наступления за счет внутренней перегруппировки и привлечения артиллерии из частей второго эшелона; в дальнейшем артиллеристы должны были сопровождать наступающие части огнем и колесами. Начинж М. В. Онучин согласно приказу направлял основные усилия подчиненных ему войск на непрерывное ведение инженерной разведки, на инженерное оборудование исходного района наступления, а затем, в ходе операции, обеспечивал прорыв и действия участвующих в нем войск.
— Учтите, товарищ Онучин,— говорил Рыбалко,— зима снежная, вы обязаны постоянно поддерживать дороги в пригодном для проезда состоянии.
Сложная задача стояла перед инженерными войсками. Местность в районе боев была открытая, с большим количеством оврагов, снежные заносы крайне затрудняли передвижение войск и автотранспорта. Пришлось обратиться за помощью к местному населению. Под руководством полковника Онучина и выделенных Военным советом уполномоченных — командиров и политработников — жители освобожденных районов по пятнадцать часов в сутки очищали дороги от снежных завалов, облегчая путь пехоте и автотранспорту. В то же время, как выявила разведка, местность, занятая противником, представляла собой ряд высот и населенных пунктов с каменными и глинобитными строениями, что дало ему возможность создать разветвленную систему обороны и узлы сопротивления. Дорожная сеть в тылу гитлеровцев обеспечивала им возможность маневра подвижными соединениями. Железнодорожная магистраль вплотную подходила к району обороны, и это позволяло противнику подбрасывать резервы и боеприпасы к линии фронта. К слову сказать, от нас до железной дороги было 200—250 километров. Армия начала наступление в густом тумане, при плохой видимости. 14 января 1943 года тишину над плацдармом разорвал страшный огневой шквал: артиллерия приступила к обработке переднего края обороны противника. Вдоль 16-километровой полосы прорыва с ревом поднялись серо-белые фонтаны. Полтора часа гремели орудия, время от времени применяя ложные переносы огня по глубине тактической зоны. Массированный огонь артиллерии привел гитлеровцев в замешательство. И все же, как показали дальнейшие события, не все огневые точки противника были подавлены. Еще не осели поднятые разрывами снарядов тучи земли, как в атаку поднялась пехота. В наступление перешел первый эшелон войск армии. Наши батареи перенесли огонь в глубь вражеской обороны. Постепенно оправляясь от понесенного урона, гитлеровцы оказывали все более сильное сопротивление. Стрелковые части медленно продвигались вперед. Рыбалко решил ввести в прорыв танковые корпуса. Темпы наступления сразу возросли. Гитлеровцы стали поспешно оставлять свои позиции, а войска армии, преследуя и отрезая им пути отхода, уничтожали живую силу и технику. 2-й танковый корпус совместно со стрелковыми частями овладел южной окраиной Золотоноши и вышел западнее Михайловки. 15-й танковый корпус освободил Куликовку и вел бой за Жилин. Поздно вечером ко мне поступили тревожные сведения: в ожидании подвоза боеприпасов и горючего танкистам придется простоять в бездействии всю ночь. Зная, что командующий сейчас уточняет ближайшие задачи танковых корпусов, я отправился к нему на КП. Надо было предупредить о создавшемся положении. Свирепствовала пурга, мороз достигал тридцати градусов, и я основательно промерз. Войдя в землянку, прежде всего шагнул к раскаленной докрасна печурке. Сидевший за столом Рыбалко слушал доклад заместителя по технической части генерала Ю. Н. Соловьева о состоянии боевой техники в итоге первого дня наступления...
Юрий Николаевич Соловьев был одаренным инженером. Окончил Дрезденский технический институт, потом инженерный факультет Бронетанковой академии. Досконально знал конструкцию танков, бронетранспортеров и автомашин всех типов. Прекрасно разбирался в вопросах эксплуатации и ремонта боевой техники. Был строг и требователен к своим подчиненным — заместителям командиров корпусов и танковых бригад по технической части. Благодаря хорошей организации работы технической службы во всех звеньях ремонтные части быстро восстанавливали танки и отправляли их на фронт. Для танковой армии это — главный залог успеха.
...Заметив, как энергично я растираю руки над печкой, Павел Семенович сочувственно покачал головой:
— Окоченели? Ну, грейся, грейся...— и тут же вовлек меня в разговор: — Вот Юрий Николаевич говорит, что раньше чем через два дня ремонтники не смогут вернуть в строй подбитые на поле боя танки. Чем бы им помочь? Надо, чтобы хоть часть машин была отремонтирована в течение этой ночи...
— Собственно, раньше утра они и не понадобятся,—
Ф заметил я.
— Почему? — насторожился Рыбалко.
Рассказав о вынужденном простое танкистов, чем сильно огорчил Павла Семеновича, я снова вернулся к
вопросу о ремонте машин:
— Может, привлечь политотдельцев? Кроме тех, кого Капник уже прикрепил к ремонтным частям, у него, по-моему, есть среди прибывших на пополнение бывшие слесари, токари,— словом, люди, знакомые с техникой...
В это время вошел начальник политотдела.
— Извините, если помешал,— обратился он к командующему,— но у меня срочное дело к генералу Соловьеву.
— Какое? — поинтересовался Рыбалко.
Оказалось, полковник Капник пришел выяснить, куда направлять именно тех людей, о которых я только что говорил. Рыбалко засмеялся:
— Хвалю за инициативу! Мы как раз об этом хотели вас просить.
Распорядившись не задерживать отправку в ремонтные батальоны выделенных политотделом людей, Рыбалко отпустил Соловьева и Капника.
После их ухода Павел Семенович заговорил со мной о Зиньковиче:
— Хочу рекомендовать его на должность командира 12-го танкового корпуса. Как твое мнение?
Я молчал, обдумывая ответ, а Павел Семенович горячился:
— Корпус выполняет очень трудные задачи. Митрофанов — хороший начштаба, но командовать таким сложным соединением, боюсь, ему будет нелегко. Необходим волевой, инициативный, энергичный командир, хорошо знающий войска, их командный и политический состав...
— И таким ты считаешь Зиньковича?
— Да, именно его! А Митрофанов на первых порах поможет...
Я знал, что Павел Семенович давно вынашивает мысль продвинуть по службе Зиньковича. Но командовать корпусом?..
Впрочем, особо серьезных возражений у меня не было, и я дал свое согласие. Жизнь подтвердила правоту Рыбалко: Зинькович действительно оказался хорошим комкором.
...Принесли донесение из 15-го танкового корпуса. Я увидел, как просветлело лицо Рыбалко, и спросил:
— Что там?
— Хорошо воюет Копцов,— ответил Павел Семенович.—В Жилине его танкисты разгромили штаб 24-го танкового корпуса, штабы 385-й и 387-й пехотных дивизий и штабы двух полков СС. Ну а если штабы разгромлены, то, думаю, и от войск уже мало что осталось.

Острогожско-Россошанская операция


... Однако, несмотря на то, что танковые корпуса прорвали оборону противника на десятикилометровом фронте и продвинулись на глубину до двадцати трех километров, за первый день боев армия поставленную задачу выполнила не полностью. С утра 15 января соединения армии, действовавшие на левом фланге, начали успешно развивать наступление. На правом фланге противник продолжал упорно оборонять Митрофановку, где бои принимали затяжной характер. 106-я танковая бригада 12-го корпуса к исходу дня подошла к Россоши, овладела западной частью города и атаковала железнодорожную станцию, где скопилось несколько эшелонов противника с военными грузами и награбленным добром. Командир бригады полковник И. Е. Алексеев, человек смелый и инициативный, не дожидаясь подхода основных сил корпуса, решил овладеть городом самостоятельно. Внезапная ночная атака повергла врагов в смятение, и они не сразу оказали сопротивление. Но, постепенно приходя в себя, гарнизон Россоши, состоявший из немецких и итальянских частей, бросался в контратаки. По передовому отряду бригады, возглавляемому лейтенантом Д. С. Фоломеевым, гитлеровцы открыли орудийный огонь. Был подожжен головной танк, но остальные машины пушечным огнем подавили вражескую батарею и, не останавливаясь, уничтожали разбегавшихся гитлеровцев пулеметными очередями. Вдруг к танку Фоломеева подбежала женщина, умоляя спасти детей, спрятанных жителями в подвале одного из близлежащих домов. Отступая, фашисты подожгли дом. По команде лейтенанта автоматчики-десантники, сопровождавшие танки отряда, бросились в огонь и успели вытащить задыхавшихся в дыму ребят. Комбриг Алексеев поставил взводу Фоломеева задачу не допустить подхода резервов врага к мосту через реку Черная Калитва. Прибыв на место, Фоломеев увидел направляющуюся к городу вражескую колонну грузовиков с пехотой. Лейтенант приказал открыть огонь. Танки взвода с ходу врезались в колонну, и грузовики один за другим стали опрокидываться в кюветы. Разбегавшиеся в панике гитлеровцы падали под огнем пулеметов и автоматчиков-десантников. В результате этой короткой схватки захвачено знамя немецкой пехотной дивизии и много ценных оперативных документов. После этого танковый взвод Фоломеева разгромил штаб немецкой пехотной дивизии. За подвиги при освобождении Россоши Президиум Верховного Совета СССР удостоил Дмитрия Сергеевича Фоломеева звания Героя Советского Союза. Командир роты старший лейтенант В. Н. Цыганок повел свое подразделение к аэродрому Евстратовский. Расстреляв гитлеровцев из пулеметов, танкисты захватили несколько готовых к вылету транспортных самолетов. Затем рота вернулась на окраину города и с ходу вступила в бой. Экипаж Цыганка уничтожил вражеский танк, три орудия, десять автомашин с гитлеровцами. Но в разгар схватки танк командира роты был подбит. Рота с боем продвигалась вперед, а экипаж Цыганка остался у своей поврежденной машины. Двое суток мужественные танкисты отстреливались от наседавшего врага, пока их не выручили подоспевшие товарищи. Отвага и стойкость старшего лейтенанта В. Н. Цыганка была отмечена высокой наградой — орденом Ленина. В сражении за Россошь гитлеровцы оказывали жестокое сопротивление. Особенно упорно они пытались удержать железнодорожную станцию, где стояли готовые к отправке эшелоны. Полковник Алексеев решил лично возглавить атаку группы танков. Ведя огонь, командирский танк первым подошел к забитым вагонами путям. Но в этот момент снаряд попал в танк комбрига... Танкисты Алексеева овладели станцией и удерживали город до подхода остальных сил корпуса. Ивану Епифановичу Алексееву было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Похоронен он в центре Россоши. Теперь над его могилой высится мраморный обелиск. Несмотря на то, что бои за город велись в чрезвычайно трудных условиях, к исходу 16 января Россошь была освобождена. На следующий день Рыбалко беседовал с прибывшим в политотдел армии заместителем командира 106-й танковой бригады по политчасти полковником И. М. Дагелисом. На вопрос командарма, надежно ли прикрыты пути отхода противника от Россоши, Иван Матвеевич ответил, что надежно, и вдруг рассмеялся.
Рыбалко удивленно поднял брови
— Простите, товарищ командующий,— начал оправдываться полковник,— но из города отходить уже, пожалуй, некому. Если бы вы видели картину, которая представилась нам, когда утихли бои.
— Что же это за картина? — поинтересовался Павел Семенович.
— Вообразите площадь в центре города, сплошь заставленную фашистскими машинами и орудиями, а между ними, как сельди в бочке,— полторы тысячи немцев и итальянцев. Стоят насмерть перепуганные и старательно тянут руки вверх. Так что эти уже ни о каком отходе не помышляют.
— Эти конечно,— согласился Рыбалко,— но не те, кто сумел выскользнуть из города, а еще — не поспевшие в Россошь резервы...
— Я понимаю, товарищ командующий,— сразу посерьезнел Дагелис.— Подразделения бригады надежно прикрыли пути отхода противника. Вот только...— он вздохнул.— Враги — врагами, а пленных-то кормить надо. А их полторы тысячи!..
— Ничего не поделаешь,— рассмеялся Рыбалко,— надо!
В этот момент вошел мой адъютант лейтенант В. Н. Стратович и доложил, что начальник разведотдела подполковник Г. П. Чепраков доставил пленных: итальянского генерала и двух офицеров. Мы с командующим поспешили в соседнее помещение. Итальянский генерал сидел ни жив, ни мертв, хотя делал вид, что за свою судьбу спокоен. Подполковник Чепраков, довольный тем, что его разведчики захватили такого ценного пленного, с интересом следил за ним. Генерал — птица высокого полета, и Рыбалко приказал доложить в штаб фронта. Не прошло и десяти минут, как поступило распоряжение отправить пленного в штаб фронта, обеспечив его безопасность. Командующий поручил работникам штаба организовать отправку.
...С утратой Россоши немецко-фашистское командование потеряло управление войсками. Деморализованные и дезориентированные части начали в беспорядке отходить на запад. Но в районе Валентиновки, Солонец, Митрофановки противник продолжал упорно сопротивляться войскам генерала В. А. Копцова. Рыбалко поехал в корпус, на месте разобрался в обстановке и выделил для ликвидации вражеской группировки дополнительные части, действия которых поддержала авиация 2-й воздушной армии. Меры, принятые командармом, привели к полному разгрому митрофановской группировки противника. В один из этих дней у нас произошел небольшой курьез. Оперативная группа штарма расположилась в недавно освобожденном нами населенном пункте — небольшом селе, наполовину сожженном гитлеровцами. Мы с Рыбалко и Соловьевым углубились в поступившую из частей сводку потерь боевой техники. И вдруг в сенях раздался чей-то отчаянный крик:
— Немцы!
Юрий Николаевич первым выскочил из комнаты и побежал к танкистам. Но оттуда уже донесся зычный голос: «По машинам!» Экипажи трех танков, сопровождавших командующего, начали поспешно разогревать двигатели, но сделать это было непросто. Стоял жестокий мороз, смазка смерзлась, пришлось использовать паяльные лампы. А вокруг— тьма кромешная, сквозь густую метель едва пробивается скупой свет из окна командующего.
— Откуда здесь немцы? — недоумевает Рыбалко.
Не могу этого понять и я. На добрый десяток километров вокруг территория уже очищена от противника. Пока мы выясняем, кто и где заметил приближение немцев, разведчики приводят их. Окоченевшие, в куцых шинелишках, в пилотках, обмотанных бабьими платками,— где-то около двух десятков «сверхчеловеков». То ли они умышленно отстали от своей части, то ли заблудились в снежной круговерти, но на них каким-то образом наткнулись разведчики, разоружили и погнали к нашему расположению. А бойцы, находящиеся в охранении на дальних подступах к штабу, заметив эту, в темноте показавшуюся громадной, толпу, поспешили отправить нарочного с предупреждением в штаб. Вряд ли мне запомнилось бы это недоразумение, если бы оно не сопровождалось одним весьма неприятным обстоятельством. Поспешность, с которой экипажи готовили свои машины к бою, привела к тому, что один танк полностью обгорел. Комендант доложил об этом генералу Соловьеву, и, когда мы вернулись в комнату командующего, у Юрия Николаевича был сильно удрученный вид.
— Что случилось? — насторожился Рыбалко.
— Танк вышел из строя...
— Как, почему?
Соловьеву явно не хотелось открывать истинной причины и он ничего лучшего не придумал, как сказать:
— Приобрел цвета побежалости.
Мы с Павлом Семеновичем переглянулись: что бы это могло означать? Лейтенант Стратович, сидевший в соседней комнате и слышавший наш разговор, не выдержал и рассмеялся. Он уже успел побывать у танкистов и знал, что у них произошло. Юрий Николаевич сердито оглянулся, понял, что мы все равно узнаем, и, вздохнув, объяснил, в чем дело.
— Вот как ваша техника охраняет командование армии,— осуждающе произнес Рыбалко.— А если бы тревога оказалась не ложной?
Однако можно было понять и танкистов. На освобожденной территории в такой жестокий мороз держать двигатели на постоянном подогреве? Вот они и расслабились...
Острогожско-Россошанская операция длилась пятнадцать дней. 23 января войска Воронежского фронта полностью выполнили поставленную перед ними задачу. Они разгромили более 15 вражеских дивизий, 6 дивизиям нанесли тяжелый урон, взяли в плен свыше 86 тысяч солдат и офицеров противника. В уничтожении окруженной в лесах восточнее Алек-сеевки вражеской группировки, которая насчитывала свыше 20 тысяч человек, участвовал 15-й танковый корпус В. А. Копцова, взаимодействовавший со стрелковыми дивизиями 40-й армии и 18-го отдельного стрелкового корпуса. Группировка противника — свыше 40 тысяч человек,.— окруженная к северо-востоку от Россоши, была ликвидирована частями 12-го танкового корпуса М. И. Зиньковича во взаимодействии с дивизиями 18-го отдельного стрелкового корпуса.
...Накануне наступления политорганы провели в частях партийные и комсомольские собрания. Командиры и политработники рассказали о задачах, стоящих перед войсками армии, призвали коммунистов и комсомольцев быть в первых рядах сражающихся. «Не щадя сил и жизни, выполним воинский долг, разгромим ненавистного врага!» — было записано в резолюциях. На некоторых собраниях побывал и командующий, В его памяти запечатлелся кое-кто из выступавших. Позже, подписывая наградные листы, Павел Семенович о удовольствием вспоминал:
— Этот танкист давал клятву не щадить сил для разгрома врага. Ну что ж, он сдержал слово...
О тех, кто был представлен к награде посмертно, Павел Семенович говорил:
— Клялся не пощадить своей жизни!..— и, вздохнув, расписывался.
Формы партийно-политической работы складывались в зависимости от обстановки. Так, в период сосредоточения частей и соединений в заданном районе коммунисты и комсомольцы получали персональные задания: обеспечить скрытность и маскировку, сохранение военной тайны, поддержание дисциплины и порядка на марше и дневках, мобилизовать товарищей на образцовую подготовку техники и оружия к бою. В дни сражений они словом и личным примером увлекали за собой солдат и командиров. Во время Острогожско-Россошанской операции войска 3-й танковой в трудных условиях с боями прошли сотни километров, освободили свыше ста населенных пунктов, расположенных на территории РСФСР и УССР. Участие в этой операции было одной из блестящих страниц истории армии, образцом боевых действий по окружению и уничтожению вражеских группировок. Личный состав 3-й танковой получил благодарность Верховного Главнокомандующего. Многие солдаты, офицеры и политработники удостоены высоких наград Родины. Президиум Верховного Совета СССР наградил командующего армией П. С. Рыбалко высшим полководческим орденом — орденом Суворова I степени. Ему было присвоено воинское звание генерал-лейтенанта.
комментарии: 0 | просмотров: | раздел: Маршал Рыбалко
Использование материалов сайта с только разрешения автора и с активной ссылкой на сайт