Преобразование 3-й танковой армии в гвардейскую

дата: 11-04-2011, 17:30 просмотров: раздел: Маршал Рыбалко
Весна сорок третьего наступала неохотно. Дули северные ветры, временами выпадал снег. Настроение — подстать хмурой погоде. Мы тяжело переживали оставление Харькова, угнетала и неясность перспективы. 3-я танковая была выведена из подчинения Воронежского и включена в состав Юго-Западного фронта. Тщательно продумав и всесторонне взвесив все соображения и мотивы, мы отправили командующему бронетанковыми и механизированными войсками Я. Н. Федоренко и начальнику Генерального штаба А. М. Василевскому доклад, в котором просили войти в Верховное Главнокомандование с ходатайством о присоединении находящихся в резерве танковых корпусов к остальным штатным соединениям армии. Указали, что это даст возможность в будущем использовать армию как танковую, сохраняя и умножая сложившиеся традиции. Спустя несколько дней Рыбалко и меня вызвали в Москву.
...Генерал Федоренко встретил нас и, ни о чем не расспрашивая, сразу повез в Ставку. Вскоре мы были в Кремле. Сталин принял без промедления. Состоявшаяся беседа отчетливо запечатлелась в моей памяти. Обращаясь к Рыбалко, Сталин сказал:
— Вы просите Верховное Главнокомандование восстановить танковую армию. Вы правы. Расформировывать ее нельзя. Товарищ Рыбалко, доложите, в каком состоянии танковые войска и приданные на усиление стрелковые дивизии. Похаживая по кабинету, Сталин внимательно слушал.
— ...Несмотря на потери в танках и людях, Военному совету удалось сохранить боеготовность 3-й танковой армии за счет некоторых танковых бригад и приданных частей. Танковые корпуса личным составом укомплектованы, недостает лишь сержантов и взводных командиров...
Тут Сталин остановился и удивленно спросил:
— Укомплектованы? Но ведь армия понесла потерн при наступлении и при выходе из боя. Откуда же у вас
люди?
— Выручили из плена, а некоторые пришли к нам с освобожденной территории,— ответил Рыбалко.
Сталин молча прошелся по кабинету, видимо, обдумывая этот ответ. Потом обратился к Федоренко:
— Третью танковую надо восстановить. Только вместо стрелковых дивизий организационно ввести в ее состав механизированный корпус...
— Товарищ Сталин,— обратился к нему в свою очередь Федоренко.— Нужно вернуть армии ранее входившие в ее состав 12-й и 15-й танковые корпуса и автотранспорт, принадлежавший ей по штату, а также включить 2-й механизированный корпус генерала Корчагина и 91-ю отдельную танковую бригаду из резерва Ставки.
Сталин немного подумал и ответил:
— Согласен.— И тут же спросил: — Когда мы можем укомплектовать армию Рыбалко танками и взводными командирами?
— Имеющиеся у нас танки занаряжены в отдельные танковые корпуса...
Сталин жестом остановил Якова Николаевича и распорядился:
— В первую очередь отправьте эти машины в армию Рыбалко.
Федоренко попросил также разрешить одному из танковых училищ досрочный выпуск курсантов с присвоением звания «лейтенант», после чего направить их в 3-ю танковую.
— Согласен, выполняйте,— ответил Сталин.
Затем подошел к столу, набил трубку табаком и сказал:
— Танкисты и механизированные стрелковые бригады 3-й танковой армии проявили в боях доблесть и мужество. Они вполне заслужили, чтобы армию преобразовать в гвардейскую.
Мы с Павлом Семеновичем переглянулись, с трудом сдерживая рвущуюся наружу радость. Рыбалко поблагодарил за высокую оценку заслуг 3-й танковой, а Федоренко попросил оставить за армией ее номер. Сталин согласился.
— Сколько понадобится времени, чтобы сколотить штаб и обучить личный состав? — обернулся он к Рыбалко.
— Не менее месяца, товарищ Сталин.
— Мало,— подумав, возразил Сталин.— Ведь надо готовиться к серьезным боям. Гитлеровское командование предполагает этим летом срезать Курский выступ и уничтожить наши дивизии на Курской дуге. Для этого противник сосредоточивает крупную группировку, в том числе и танковые дивизии. Следовательно, наши танковые войска будут здесь основной ударной силой...
Мы заверили Сталина, что свою задачу выполним. Он пожал нам руки и, пожелав успеха, отпустил.
Уходили мы из Кремля в отличном настроении. Рыбалко шутил, смеялся, по всему было видно, что он чувствует прилив сил, а громадная ответственность, только что возложенная на него, ему явно по плечу.
У ворот нас ожидала машина Федоренко, и мы вместе с ним отправились в Главное автобронетанковое управление. Приехав, Павел Семенович попросил меня:
— Ты сходи пока в кадры, выясни, на какие контингента мы сейчас можем рассчитывать. А я ненадолго отлучусь по личным делам. Потом вместе походим по отделам...

Преобразование 3-й танковой армии в гвардейскую


Я знал, по каким «личным делам» он отлучится. Невеселые это были дела. И занимался он ими всякий раз, оказавшись в Москве. Еще летом прошлого года жена Рыбалко Надежда Давыдовна получила извещение: «Ваш сын пропал без вести». Случилось это в майские дни сорок второго, когда части Красной Армии, действующие на харьковском направлении, вынуждены были отступать под натиском гитлеровских полчищ. Вилен Рыбалко только что окончил танковое училище, получил звание лейтенанта и впервые участвовал в бою в качестве командира танка... Никогда не забуду выражения лица Павла Семеновича, когда он прочел письмо жены. Весь как-то сразу осунулся, почернел. Плотно сжал губы и долго-долго не мог вымолвить ни слова. Сидел ссутулившись, уставясь в одну точку невидящим взглядом, и машинально то подносил к глазам листок со зловещим сообщением, то снова опускал его на стол. Лишь через какое-то время сумел произнести:
— Не верю... Не могу поверить!. Буду искать!
И искал. Продолжал искать даже тогда, когда уже не оставалось никаких надежд. Куда он только ни обращался, кого только ни просил помочь, но все было тщетно. Сын исчез бесследно. К этим поискам, втайне от Павла Семеновича, подключился и я. Связался со многими причастными к воинскому учету организациями, обращался к своим друзьям и знакомым, и хоть очень нескоро, но все же удалось узнать, к сожалению, достаточно точно, что Вилен Рыбалко сгорел в танке в том первом и последнем для него бою. Сказать об этом убитому горем отцу я так никогда и не решился. Думаю, Павел Семенович и сам все давно понял, но незаживающая в сердце рана толкала его на все новые и новые поиски. Ничего нового он и в тот день не узнал. Через несколько минут отыскал меня в одном из отделов управления, и мы уже вместе решали все дальнейшие вопросы. И никто из тех, к кому обращался Павел Семенович, не смог бы догадаться, что генерал только что вновь пережил горечь утраты сына. Генерал Рыбалко умел владеть собой.

Преобразование 3-й танковой армии в гвардейскую

П.С. Рыбалко с сыном Виленом


14 мая 1943 года, через два дня после возвращения в войска, мы получили директиву Ставки о преобразовании 3-й танковой армии в гвардейскую. Танковые корпуса и другие части армии выводились из состава Юго-Западного фронта в резерв Ставки на доукомплектование. Передислоцировались в уже знакомые места — в Кобылинские леса, что западнее районного городка Плавска. Сразу же лесную тишину нарушили стук топоров, визг пил и глухое шарканье рубанков — бойцы строили землянки, ставили палатки, сооружали парки для размещения техники, оборудовали полигоны и стрельбища. Личный состав трудился с охотой, обживая свой новый «дом», но как ни старался сделать его удобным и уютным, никому из солдат и офицеров задерживаться в нем не хотелось. Командиров, а особенно политработников, постоянно донимали вопросами, долго ли тут придется прохлаждаться, скоро ли снова в бой. «Старичкам» не терпелось расквитаться с врагом за Харьков, «новичкам» — за те злодеяния, которые фашисты совершили на советской земле. Правда, «прохлаждаться» не приходилось. Едва прибыв на место, подразделения включались в занятия по боевой и политической подготовке.
...Когда мы были в штабе бронетанковых и механизированных войск и выясняли, какими кадрами, боевой техникой и материальными средствами будут обеспечены наши соединения, Рыбалко встретил там командира 91-й отдельной танковой бригады полковника И. И. Якубовского. Я не прислушивался к их разговору—был занят решением какого-то вопроса, поэтому позднее спросил Павла Семеновича, что представляет собой бригада, которая должна войти в состав армии.
— Судя по тому, что доложил комбриг Якубовский, его бригада имеет довольно солидный боевой опыт,— ответил Павел Семенович.— Воевала в составе общевойсковых армий Юго-Западного фронта, потом на Сталинградском направлении в 4-й танковой. А вскоре прибывает к нам. Тогда познакомимся с ней поближе. Буквально через день-два после прибытия 91-й бригады в расположение наших войск Рыбалко выполнил свое намерение. В этой поездке нас сопровождало несколько штабных офицеров, среди них — прибывший накануне новый начальник оперативного отдела штаба армии полковник А. П. Еременко. Его перевели в 3-ю танковую с Ленинградского фронта, из 8-й общевойсковой армии. Я знал Александра Павловича еще по Ленинградскому военному округу. Человек весьма представительный — ростом и телосложением, как говорится, бог не обидел — Еременко легко сходился с людьми, и его у нас сразу полюбили. Товарищи незлобиво подшучивали над его двухметровым ростом, не так уж часто встречающимся среди танкистов. Добродушный, как большинство здоровяков, Александр Павлович не только не обижался на шутки, но и остроумно их парировал. В ту поездку Еременко впервые сопровождал командующего. Впоследствии в боевой обстановке Рыбалко постоянно брал его с собой. Павел Семенович не раз имел возможность убедиться, что этот смелый и хладнокровный офицер ни при каких обстоятельствах не струсит и не подведет в минуту опасности. Мы прибыли в бригаду около полуночи, и командующий приказал поднять ее по тревоге, совершить ночной марш, а затем выполнить боевую задачу. В течение ночи сопровождавшие командарма офицеры побывали во всех частях и проверили состояние боеготовности. Собранные ими сведения поступили к полковнику Еременко, который очень дельно, сжато и исчерпывающе доложил их командующему.
— Знающий офицер, вполне соответствует должности,— сказал мне тогда Рыбалко,— будет хорошим помощником.
К утру, выполнив задачу, бригада вернулась в свое расположение. Утром был проведен строевой смотр. Золотом майского солнца сияли медали «За оборону Сталинграда» на груди многих воинов. Обойдя строй, мы убедились, что ветеранов в бригаде не меньше, чем прибывших на пополнение новичков. И это позволяет, как отметил командующий, обращаясь к воинам, предъявить личному составу бригады более высокие требования. После окончания смотра нас окружил командный состав бригады. Вероятно, ожидали похвал, а Рыбалко высказал замечания. Лица командиров вытянулись: слишком уж неопровержимы были со всей строгостью перечисленные командующим просчеты и промахи. На конкретных примерах, называя номера частей и подразделений, говоря о том, как командиры действовали и как им действовать надлежало, командующий произвел не только критический разбор учения, но и вместе с тем поделился с офицерами собственным богатым опытом.
В заключение Павел Семенович сказал:
— Если вы меня правильно поняли, то свои недостатки исправите быстро, боевого опыта на это хватит.
Бригада Ивана Игнатьевича Якубовского быстро ликвидировала указанные командармом недостатки и вскоре не уступала другим соединениям. Через год мы выдвинули Якубовского на должность заместителя командира танкового корпуса.
После войны дважды Герой Советского Союза И. И. Якубовский прошел славный путь в наших Вооруженных Силах. Стал Маршалом Советского Союза, занимал высокий пост первого заместителя министра обороны СССР, командовал Объединенными Вооруженными Силами стран—участниц Варшавского Договора...
В последней декаде мая к нам прибыл генерал-полковник танковых войск Я. Н. Федоренко с группой офицеров для проверки укомплектованности танковых и мотострелковых бригад офицерским составом, материальной частью, танками, артиллерией, автотранспортом и личным оружием. Проверке подлежала также боевая и политическая учеба личного состава. Проверяя 12-й танковый корпус, который представляли комкор генерал М. И. Зинькович и заместитель по политчасти полковник П. С. Жуков, генерал Федоренко произвел личный опрос солдат и офицеров. Подойдя к мотоциклетной роте, он обнаружил прикрепленные к коляскам барабаны. Генерал в удивлении остановился и спросил у правофлангового солдата:
— Для чего это?
— Для паники, товарищ генерал-полковник! — бодро отрапортовал солдат.
— Кто это придумал?
— Мы все, а руководил наш политрук Кулемин, Федоренко поискал глазами по рядам, и тут же перед ним вытянулся и представился политрук Кулемин.
— Давно в армии? — спросил его генерал.
— Недавно, товарищ генерал-полковник! Призван из запаса.
Федоренко кивнул и выразительно посмотрел на побагровевших от смущения Зиньковича и Жукова. Опытный военачальник, он понял, что они ничего не знали об этих «барабанах для паники».
Закончив осмотр, генерал Федоренко собрал руководящий состав корпуса и приказал:
— Немедленно освободить мотоциклы от барабанов!— Посмотрел на комкора и предупредил: — Людей за проявленную инициативу не наказывать!
Рыбалко в это время был в 15-м танковом корпусе. Когда ему рассказали об этом эпизоде, он долго смеялся. Потом, посерьезнев, попросил проследить, чтобы командование корпуса тактично исправило ошибку.
— Это их вина,— подчеркнул Павел Семенович.— Мотоциклисты — молодцы, они думают над тем, как лучше использовать свои машины в бою. А старшие и опытные командиры должны были направить инициативу бойцов в более полезное русло.

Преобразование 3-й танковой армии в гвардейскую


... В конце мая к нам вернулся начальник связи армии полковник Петр Петрович Борисов. Он служил в 3-й танковой с 1942-го, но по просьбе П. Л. Романенко был переведен в 5-ю танковую и некоторое время работал там. Борисов — отличный специалист своего дела и очень хороший педагог. Обучая подчиненных, он добивался, Чтобы каждый твердо усвоил главное: всегда и везде, при любых обстоятельствах войска должны быть обеспечены бесперебойной связью. Не теряя времени, Петр Петрович организовал боевую учебу в войсках связи по довольно обширной тематике. В нее входили: радиосвязь, прокладка кабеля, постройка шестовой линии, работа на ключе и аппарате Бодо и многое другое. Это помогло ему вырастить в нашей армии кадры связистов широкого профиля. Свою требовательность к подчиненным Петр Петрович выражал не в жесткой форме приказа, а как бы подчеркивая, что верит в их сознательность и добросовестность. И надо отдать ему справедливость: во всех боевых операциях, в которых участвовала наша армия, даже в самой сложной обстановке, у нас была бесперебойная связь с войсками. Связисты изо всех сил старались оправдать доверие своего начальника. Их мастерство день ото дня росло, а то мужество и самоотверженность, которые они проявляли в боевой обстановке, заслуживали самой высокой оценки. Полковник Борисов пользовался большим уважением и авторитетом не только в армейских войсках связи, но и среди личного состава танковых и механизированных корпусов. Рыбалко любил Петра Петровича за его веселый, общительный характер, ценил за большую ответственность, с которой тот относился к обязанностям, и всегда с похвалой отзывался и о нем, и о связистах.
Как-то в начале июня Павел Семенович вернулся из 15-го танкового корпуса, где провел три дня, и пришел ко мне поделиться впечатлениями. Был поздний вечер, но зной еще не спал, в душном воздухе ощущалось приближение грозы. Мы обливались потом, то и дело вытирая лицо и шею влажными платками.
— Хорошо бы окатиться холодной водичкой,— мечтательно произнес Павел Семенович.
— За чем же дело стало? Сейчас распоряжусь,— поднялся было я, но Рыбалко остановил.
— Успеем. Давай прежде обсудим, все ли учли, назначая Рудкина комкором.
Предчувствуя серьезный разговор, я приготовился внимательно слушать.
— Помнишь, какой это был комбриг? — начал Павел Семенович.— Бригада всегда сражалась успешно на самых тяжелых участках... А как оборонял Тарановку? По нескольку раз в день водил войска в контратаки и отошел только после приказа. Тогда Рудкин был на высоте...
— А теперь?
— Не по плечу ему корпус...— Павел Семенович удрученно покачал головой.— И что удивительно: окончил Бронетанковую академию, грамотный боевой командир, а тут — не тянет...— он помолчал, потом спросил:—Но, может, я слишком придирчив?
— Рудкин недавно стал командиром корпуса,— напомнил я.— Ему бы надо помочь. Вот ты провел у него три дня, в чем была твоя помощь?
Павел Семенович коротко бросил: «Помогал, чем мог»,— и предложил:
— Давай завтра поедем к Рудкину. Посмотришь сам, в чем я не прав.
Выехали рано. Роса на траве еще не просохла, но безоблачное небо вновь сулило жару. Лесная дорога круто вела на косогор, и вскоре мы увидели копошившихся в глубоком овраге людей. Еременко, сидевший в машине командующего, присмотрелся и уверенно произнес:
— Бронебойщики занимаются. Рыбалко приказал повернуть к оврагу.
Пока кортеж машин размещался по краю оврага, оттуда, из глубины, поспешно взобрался по крутому склону немолодой, кряжистый капитан и, стряхнув с гимнастерки приставшие крючковатые плоды репейников, доложил:
— Подразделение истребителей танков отрабатывает задачу...
Командующий, не дослушав, распорядился:
— Продолжайте занятия!
Капитан, откозыряв, скользя и цепляясь за ветки кустарника, вернулся к бойцам. В овраге, на большом расстоянии друг от друга, стояли вышедшие из строя танки, и бронебойщики добивались меткости попаданий в их наиболее уязвимые места. Каждая неудача сопровождалась неодобрительным гулом голосов, после меткого выстрела слышался только голос командира, кратко объявлявшего положительную оценку. В стороне пыхтел тягач, не спеша перетаскивавший подбитый танк, по которому кто-то из бронебойщиков вел «огонь».
— Учатся стрелять по движущейся цели,— заметил Еременко.
— Все-то ты знаешь,— с неудовольствием отозвался Рыбалко.— А знаешь ли ты, что в бою вражеские танки будут двигаться в несколько раз быстрее и не обязательно в том же направлении? Так что этот, с позволения сказать, «меткий стрелок» вряд ли причинит им вред.
Мы приехали на танкодром, где рядом с ветеранами минувших сражений овладевали знаниями и навыками молодые, необстрелянные танкисты. Их легко было узнать по новому обмундированию и тщательно подогнанному снаряжению. На одном из танков, перевалившем через подъемы и спуски учебного поля, начала вращаться башня. Очевидно, командир машины приказал наводчику направить ствол орудия на цель. Но наводчик был явно неопытный. Танк бросало из стороны в сторону, а вместе с ним и длинноствольное орудие.
— Не владеет системой наводки этот танкист,— с досадой отметил Рыбалко,— не попасть ему в цель, никак не попасть... Учить и учить еще Рудкину своих танкистов, а времени-то в обрез!
Чувствовалось, что и другие экипажи еще не добились надлежащей слаженности, действия их были неуверенными.
К нам подошел заместитель командира корпуса по политчасти, и командующий приказал:
— Организуйте в перерыве беседы старых танкистов с новичками. Пусть поделятся опытом, помогут молодежи преодолеть скованность, подскажут, как лучше и скорее приобрести необходимые навыки. Но сделайте так, чтобы механики-водители беседовали с механиками-водителями, наводчики —с наводчиками... Понятно?
Совсем иное впечатление осталось у нас от учений саперов. Под руководством начинжа М. В. Онучина они наводили переправу на небольшой речушке, оборудовали броды. Рыбалко ненадолго остановил машину, посмотрел, поспешавшему к нам с докладом Онучину сказал: «Продолжайте, Михаил Васильевич, желаю успеха!» — и мы поехали дальше. Миновали стрельбище, где еще издалека увидели заместителя командующего армией генерал-майора К. Ф. Сулейкова с группой офицеров, потом проехали мимо полигона, на который въезжал в этот момент на артиллерийском тягаче генерал К. А. Мишнин с кем-то из корпусных офицеров-артиллеристов, и наконец свернули на дорогу к штабу корпуса.
— Вчера ты спрашивал, чем я помог Рудкину, помнишь? — обернулся Павел Семенович.
Я кивнул.
— Так вот, почти всех начальников служб я отправил в его корпус. И не отзову, пока не обеспечат нормальный ход боевой учебы. Сам провел с Рудкиным три дня неотступно — подсказывал, объяснял, поправлял... Ясно? — заключил он и отвернулся.
Да, видно не на шутку был обеспокоен Рыбалко положением дел в корпусе Рудкина. Думаю, и сам Филипп Никитич Рудкин, член партии с 1914 года, в то время уже прославленный командир-танкист, Герой Советского Союза, не мог быть спокойным за судьбы сотен вверенных ему людей. Что ж, Рыбалко сделал многое, чтобы помочь Рудкину. Не остался в стороне и я. Привлек политотдельцев, мобилизовал корпусных политработников, поставил перед ними задачу помочь командирам добиться коренного перелома в боевой подготовке личного состава корпуса. Оставалось только ждать, достаточными ли окажутся принятые нами меры. О замене командира корпуса тогда и думать не хотелось. Почти весь день мы провели в штабе корпуса. Рыбалко дал комкору, его заместителю по политчасти и начальнику штаба много ценных советов, предупредил, что в ближайшее время прикажет провести учебный бой, по всей вероятности, по теме «Бой в -глубине обороны противника»; и учение покажет, насколько командование корпуса учло ошибки в организации боевой подготовки. Обстановка на фронте в середине июня, несмотря на относительное затишье, свидетельствовала, что и наши войска, и противник усиленно готовятся к серьезнейшим сражениям. А это означало: 3-ю гвардейскую танковую армию в очень недалеком будущем отзовут из резерва и введут в бой.
...В течение всего периода боевой подготовки ни одна сторона жизни, боевой и политической учебы войск не ускользала из поля зрения командарма. Однажды, когда он вернулся из мотострелкового батальона, в штабе армии его дожидались полковники М. В. Онучин и А. П. Еременко.
— Сидите здесь, покуриваете, а я за вас должен отдуваться! — сказал Павел Семенович с напускной строгостью. Уловив в глазах командующего веселые искорки, Еременко решился спросить:
— Что же у мотострелков произошло?
Посмеиваясь, Рыбалко начал рассказывать:
— Подъезжаю к траншее и вижу: бойцы очищают лопаты. Значит, решили, что свое дело уже сделали. А я еще издали определил — глубина недостаточна. Вышел из машины, выслушал рапорт комроты и спрыгнул в траншею. Гляжу — бруствер мне по горло. Что ж, говорю, если пригнуться — может, пуля меня и не заденет. Оглянулся — стоит солдат с тебя ростом,— кивнул он на Еременко.— Станька рядом, сказал ему...
— Небось, вылез по грудь? — засмеялся Еременко.
— Вот ты смеешься,— упрекнул Рыбалко,— а командиру роты было не до смеха. Я ему объяснил, скольких он недосчитается в бою, если его люди поленятся отрыть еще с полметра.
Павел Семенович поручил Онучину организовать беседы с командирами и политработниками подразделений, объяснить им, какое значение для сохранения жизни солдат в бою имеют правильно отрытые окопы, траншеи, хода сообщения.
— Казалось бы, даже младшие командиры обязаны это понимать, а вот видите, не понял комроты,— сказал Рыбалко и, посмотрев на Еременко, уже озорно добавил:
— Жаль все-таки, что тебя со мной не было. Заставил бы измерить всю траншею. Тогда бы ты не смеялся...
К слову сказать, Павел Семенович обладал развитым чувством юмора, любил шутки. Когда обстоятельства располагали, охотно шутил сам и ценил эту способность в других. Рыбалко говорил, что искусство управления войсками включает множество самых разных компонентов; все они, как части целого, имеют равное значение в достижении успеха. И лишь тот полководец вправе сказать, что в совершенстве овладел этим искусством, кто, оценив силы противника и свои, не только принимает единственно верное решение, но и точно знает возможности материального обеспечения боевых действий вверенных ему войск. Работу командарма Рыбалко строил именно на таком, раз и навсегда установленном для себя принципе. Постоянную заботу о повышении боеготовности войск он сочетал с самым внимательным отношением к тому, как обеспечиваются они всем необходимым для успешного выполнения боевых задач. Для него одинаково важны были: поступление в войска танков и медицинского оборудования для госпиталей и медсанбатов; завоз боеприпасов и хлеба; строительство или ремонт путей подвоза и пополнение ремонтных подразделений запчастями. Проверяя наличие боезапаса, он не упускал из виду его пополнение в процессе боя; настойчиво требовал скрупулезного подсчета расхода боеприпасов в первый день сражения, во второй, в десятый...
Как-то, в канун Курской битвы, я вернулся из частей и встретил выходящего от Рыбалко заместителя по тылу генерала И. К. Николаева (после вывода армии из войск Юго-Западного фронта он вернулся к нам, а Тихон Тихонович Кобзарь остался в 57-й). Вид у Николаева был какой-то растерянный: он прошел мимо, не заметив меня.
— Что случилось, Иван Карпович? — остановил я его.
— Ах, это вы! Вот хорошо, что уже вернулись! — обрадовался Николаев.— Можно, я к вам зайду, надо посоветоваться.
Иван Карпович рассказал, как только что докладывал командующему данные о наличии всех видов запасов, но тот доклада не принял, приказал пересмотреть, дал какой-то листок и велел его внимательно изучить.
— Вот он, этот листок, давайте вместе почитаем,— попросил Николаев.
— Не понимаю,— прочитав, сказал Николаев.— Ведь сводка составлена именно на таком, точном расчете...
Я же ни на минуту не усомнился в правоте Рыбалко. Он высказывал мнение, только хорошо все обдумав и взвесив. Значит, приведенные Николаевым данные либо неточны, либо не соответствуют масштабу задач, которые нам придется решать в ближайшее время. Пребывание в резерве Ставки подходило к концу.
Много лет спустя, читая избранные произведения М. В. Фрунзе, я натолкнулся на знакомые строки. Не знаю, где и при каких обстоятельствах,— возможно, в академии,— Павел Семенович встретил это высказывание, и, сочтя, по-видимому, важным и полезным, записал и сохранил. В его личных вещах вместе с книгами, к которым он в свободное время обращался, хранилось немало подобных выписок и заметок. И когда он их цитировал — на память или извлекая из чемодана или ящика стола, в зависимости от обстановки,— это всегда было и к месту и ко времени.
комментарии: 0 | просмотров: | раздел: Маршал Рыбалко
Использование материалов сайта с только разрешения автора и с активной ссылкой на сайт