Радист с ледокольного парохода

дата: 20-06-2011, 22:53 просмотров: раздел: Арктический конвой
Радист  с  ледокольного  парохода

Мы уже знали, что Грачёв—воплощение полярной романтики. Он побывал радистом чуть ли не на всех судах в зимовках Арктики. Может быть, потому здесь, па острове Диксон, он и был хранителем книги с автографами путешественников. Мы попросили Петра Григорьевича показать нам её. Высокий, широкий в кости, неторопливый, он достал старомодную конторскую книгу с толстыми корками.
— Тут замечательные записи есть,—сказал он прищуриваясь.— Вот, например, в 1918 году по-норвежски написано: «Уверен, что в этой прекрасной бухте будут стоять на рейде десятки кораблей. Роальд Амундсен». Правильный полярный исследователь был. Южный полюс открыл и через Северный полюс хотел продрейфовать. Да тяжёл оказался Северный морской путь. Амундсен за один рейс два раза зазимовал. Радиограммы в ту нору пешком ходили. Чтобы дать о себе знать, ему пришлось послать двух матросов на остров Диксон... Один из них погиб в начале пути, а другой немного не дошёл, замёрз. Его могила в порту, возле строящихся домов. Так и не выполнил норвежец свой план. А вот Нансен, так тот прямо говорил: «Северный морской путь — иллюзия, чаровавшая исследователей в течение веков». Ничего себе «иллюзия»! И Грачёв усмехнулся лукаво. Дина у него было скуластое, почти квадратное.
Пётр Григорьевич вызвался проводить нас на корабль. Катер весело бежал по бухте. Остров Диксон, скалистый, с россыпями камней, суровый и неприветливый, двигался прямо на нас. Несколько стандартных двухэтажных домов, здания Радио-центра, машинного отделения, вышка ветряка с хлопотливо вертящимися крыльями и огромная мачта...— вот и весь «Старый Диксон». Между островом Диксон и материком ещё два островка — Сахалин и Конус. На Конусе — угольная база, и он кажется искусственно насыпанной пирамидой угля. Па материке — двухэтажные дома, расположенные амфитеатром. Там же и все портовые сооружения. У причала стоят какие-то корабли. Названий пока не разглядишь.
— Смотрю на этот ледокол — сказал Грачёв, покалывая рукой за красавец-корабль,— и всё о своём стареньком ледокольном пароходе вспоминаю. Два раза плавал на нём. В первый рейс... а потом в последний...
Мы попросили Грачёва рассказать нам об этих рейсах.
— Я потому этот рейс первым называю, что до вас ни один корабль весь Северный морской путь за одну навигацию не проходил, — сказал Грачёв и простодушно усмехнулся.— Крепко капитану доставалось от льдов. Влит кораблю поломало, а капитан хоть под парусами, но рейд закончил. Настоящий у нас был капитан. А вот немцы тогда по радио кричали, что это счастливый случай, что большевикам везёт, и никогда «восточный проход» не будет «Большой Дорогой». Вспомнил я об этих криках во время нашего последнего рейса. Все помолчали. Катер подошел к ледокольному пароходу «Георгий Седов». Мы поднялись на борт и уже на палубе «Седова» дослушала рассказ радиста о последнем рейсе.
— Хороший был корабль. Славный корабль. На «Седова» походил. Время тогда было напряжённое, военное. Мы обходили полярные станции. Полярники на всю зиму согласились остаться на местах. Мы забрасывали им продовольствие, оборудование, топливо. Грачёв выколотил трубку, потом разобрал её.
— Про рейдер германский мы уже слышали,— продолжал оп.— Где-то в море гулял немецкий «карманный» линкор «Граф фон Шеер», будь оп проклят. Но ничего... обходилось... Мы всё больше к льдам жались, потому что в немецком морском уставе льды наверняка не предусмотрены. Но на беду настоящие льды ветром па север угнало, а вокруг пас плавали только битые льдины, плохонькие, изъеденные, как подмоченный сахар. На счастье видимость ещё, плохая была. В другое время клянёшь эти снежные заряды, и тогда солнцу готов был кулак показать, если бы появилось.
Передал сигнал о бедствии. Один из наших пароходов подавал. Не мог этого наш капитан без внимания оставить. Изменили мы курс... к гибнущему судну спешим. А туман раздёрнуло. Видимость — двадцать миль. Ну, и повстречали немца. С расправы с беззащитным возвращается. Увидели мы его на горизонте... и он нас увидел Удирать — поздно. Он по радио приказ даёт — лечь нам в дрейф. Капитан наш прямо па север повернул на всех парах, может быть, лёд покажется... Ну, а я немцу по приказу капитана такое отстучал, что не знаю, как оно там на свой язык переведи. Борьба, сами погашаете,—неравная. Стад он нас снарядами накрывать. То перелёт, то недолёт. Видно, как далёкие фонтаны над водой поднимаются. Пoтoм ближе стали ложиться снаряды.
Спешим мы ко льдам, а линкор от нас милях в десяти. Вдруг меня в радиорубке так тряхнуло, что зубы чуть о приёмник не вышибло. В корму — прямое, попадание. Надстройка там вспыхнула. Её тушат, а корабль ходу не сбавляет. Кочмары пар загнили выше нормы. На предохранительные клапаны добавочный груз повесили. Всё равно взрываться... Так лучше от собственного котла, чем от немецкою снаряда. Лёд показался! Лёд наш родимый! Никогда мы его с такой надеждой не ждали. Второе попадание. Опять в корму. Беда! Руль вышибло. Корабль без руля... а всё-таки бежим... куда носом стоим, туда и бежим... Третье попадание — и борт. Все. Дым повалил, у меня в рубке дышать нечем. Капитан приказал шлюпки спускать. А лёд уже видно, рукой подать. Ну, хоть люди до льда доберутся... у нас женщины и дети были. В рубке я едва сижу... Капитан донесение в штаб дал... потом моряки тоже радиограммы дают, последние. Нельзя не передать. Дымите у меня в рубке — слёзы из глаз. Всякие радиограммы мне давали... в общем, правильные радиограммы. Только вот один штурман у нас был... тот не выдержал. Велел жене передать, что погибает, и пусть она сына в море не пускает... Я передал... да не очень точно. Паренёк у него хороший... он в «мореходке» теперь в Архангельске учится. Тут наш пароход крепиться стал. Не разберёшь, где в рубке стена, где палуба. Решил я, что пора давать сигнал «кончаю». Налил себе стакан вина и стучу... «Пью, дескать, за нашу будущую победу». Только выпить полстакана удалось... солёной водой вино разбавило... через иллюминатор она полилась. Я к двери... оглянулся. Аппаратуру водой заливает. Ещё подумал: «Эх, изоляцию попортит». Корабль уже на борт лёг... я по палубе, как по вертикальной стене, лезу. Вижу, капитан стоит, за роллинги держится... заметил меня, на море рукой показывает — прыгай! Больше я его не видел. С корабля меня волной смыло. Ох, вода холодная... плавать в ней — всё равно невозможно.... а я как щенок, трепыхаюсь... дух захватило, будто в кипяток меня сунули... стараюсь от корабля отплыть, и уже захлёбываюсь. Набрался я на шлюпку, на киль верхом сел... И вдруг замечаю, совеем недалеко — шлюпка перевёрнутая. Тут я сразу тонуть перестал. Вмиг до неё доплыл, ухватился за киль, а выбраться не могу — сил нет. Понимаю, что закоченею в воде, тогда конец... Начал я подтягиваться на руках... дерево скользкое... грудью на него ляжешь, а удержаться не можешь, сползаешь... Ещё и ещё раз подтягивался я, всё локти за киль пытался забросить... и снова сползал в воду... Чувствую, что теряю сознание, но всё-таки пытаюсь влезть. Не знаю уж как, но всё-таки забрался я на шлюпку, на киль верхом сел... Перед глазами круги, сам весь мокрый, а в горле пересохло. Оглянулся я, а нашего старика-парохода нет... — потонул. Меня замутило сразу. А линкор совсем близко подошёл, катер спускает. В другую сторону я посмотрел — вижу, шлюпки к льдинам пристали, народ на лёд выбрался. Я маленькие фигурки пересчитал... детишки с корабля... Помню, четверо было. Живы... ну, счастье! Катер прямо к льдине идёт. По дороге одну шлюпку нагнал и людей забрал. Потом к льдине направился. Думаю, сейчас и этих с льдины снимут. Не подошли они к льдине!.. А на расстоянии из пулемёта очередь дали! Упали наши люди на льдине. Не знаю, кто убит был, кто так упал... Немцы ещё по лежачим стреляли. Больше я ничего не помню. Всё вдруг помутилось. Падая, я стукнулся головой о борт лодки и потерял сознание... Палуба на линкоре чистая... все выкрашено, надраено. Матросы на меня с любопытством поглядывают, капитаном меня называют. «Ладно», — думаю. Немцы своих провинившихся моряков сажают в шкаф. В этом я сам лично убедился. Сунули меня в такой железный шкаф. В нём можно только стоять. Со всех сторон холодное железо. Внизу в двери дырки сделаны для дыхания, и больше ничего. Хотел я сесть, но никак колени не согнёшь. И вдруг содрогнулись стенки моего карцера. Понял я, что это залп! Во мне словно что оборвалось. Так и представилась бухта... в ней десятки кораблей на рейде... Неужели Диксон? Ещё залп и ещё... После, каждого залпа всё гудит вокруг... или в ушах у меня шум. не знаю... Упёрся я локтями в стенки, напрягаюсь, словно раздвинуть железо хочу. Если б я мог превратиться в страшной силы разрушительную мину, честное слово, взорвался бы, лишь бы линкор подлый из строя вывести. И вдруг что-то уж слишком сильно тряхнуло. Колено мне ушибло. Я от радости даже подпрыгнул. В линкор попадание! Неужто, бой? Эх, увидеть бы, что наверху творится! Ещё два раза крепко тряхнуло! Три прямых попадания! Вот это прицел! Кто же мог задать такую трёпку линкору? Ах, артиллерия! Русская ты наука! Вдруг, слышу, открывают дверь моего шкафа и говорят: — Господин капитан, вам приказано явиться на капитанский мостик. Так бы и побежал наверх, чтобы скорей всё своими главами увидеть, а ноги распухшие не слушаются. Я и иду, будто не тороплюсь. По палубе, как на прогулке, шёл и как раз четвёртое попадание было. Осколки но броне застрекотали. Дым поднялся, что-то загорелось... Немцы меня торопят. Ветер в лицо мне бьёт, а у меня и без него слёзы текут. Передо мной Диксон! Диксон мой! Корабли в бухте вижу... И кто-то бьёт в линкор, да из крупных орудий! Поднялся я на мостик. Там офицерьё немецкое. Один, должно быть старший, в бинокль смотрит. Меня к нему подвели.
— Господин капитан,— говорит он.— Вам надлежит отвечать точно и кратко. Для этого я приказал вызвать вас. Как называется мощный крейсер, который вступил с нами в бой? Вы были недавно на острове Диксон и должны это знать.
— Не знаю,— говорю я, а сам едва сдерживаю удивление. Не было здесь крейсера.
— Это не береговая батарея, — продолжает немец. — Шестидюймовые снаряды, а может быть, и ещё крупнее, летят с корабля. Мы вычислили их полёт.
«Не ты вычислил,— думаю я про себя,— а они, братишки наши, вычислили, да ещё как славно вычислили!» Дали мне бинокль. Смотрю, стёклам не верю! Не крейсер идёт на сближение с линкором, а «Дежнев» — простой торговый пароход. Я так поразился, что даже крикнул:
— «Дежнев»!
— Вы лжёте, господин капитан,— сухо сказал немец.— Пароход «Дежнев» есть торговое судно водоизмещением пять тысяч тони. На нём не может быть шестидюймовых орудий.
Я, конечно, не знал, как это мог «Дежнев» стрелять из таких огромных орудий, но он шёл на немца... и на немце разрывались шестидюймовые снаряды.
— Поставить дымовую завесу! — приказал офицер.
Видно, но было у них записано в морских уставах, что торговый пароход мог стрелять из шестидюймовых орудий и идти на закованную в сталь громаду! Поставил немец дымовую завесу и стал уходить. Тут переменился ветер! Словно сама Арктика ополчилась на подлого железного гостя. Погнал ветер косматую, грязную стену. Линкор бежал от неё, а она гналась за ним. В море вокруг радостно прыгали белые льдины. И дым всё-таки догнал «Графа фон Шеера» заставил его подышать собственным зловонием. Линкор снова вошёл в плотный туман. Льдины пропало... ближней башни не стало видно. На мостике суетились тощие серые тени. Я спустился вниз но трапу, ноги болят, не гнутся, в получается, как будто, походка надменная.. Какой-то матрос мимо пробежал и даже откозырнул мне... Льдина была под самым бортом... С шорохом о сталь тёрлась. Я и не соображал, когда через борт перемахнул... Сломал ли я ноги или ушиб... не понял... Я лежал на льду, не чувствуя холода... Мутная тень линкора, удалялась... Немец бежал! А я кричал от радости. Дымовую завесу пронесло. Я увидел остров Диксон... Смотрел я на него, словно хотел притянуть его глазами но он не приближался, а через час скрылся из виду совсем... Тут радость моя, по правде сказать, сразу прошла. Я не плакал, просто это была реакция после пережитого напряжения. Потом уронил голову на лёд и... уснул. Сколько я спал, не определишь. Солнце всё так же было в небе... оно не заходит в полярный день. Проснулся я от лютого голода, огляделся... Кругом море... Льдина моя была предрянная, уже изрядно источенная водой. Тут меня злость взяла. Злость меня и спасла. Неважные это были трое суток. Я и льдина словно боролись... Каждый из нас как, будто хотел пережить другого... Я не хотел умирать раньше, чем льдина растает! Я хотел жить! Этой льдиной я и в госпитале потом бредил... На Диксоне... после того, как меня всё тот же «Дежнев» с льдины снял. Так вот он, этот «Дежнев», посмотрят» на него, на рейде стоит напротив «Седова». Грачев показал на небольшой чистенький торговый пароход. Одна из его стрел подпихала из трюма какой-то груз. Лебёдка деловито пыхтела.
— Как же стрелял «Дежнев» из тяжёлых орудий? — спросили мы Грачева.
Он усмехнулся, глаза его лукаво сощурились.
— Видите ли, какое дело. «Дежнев» доставил тогда сюда армейские тяжёлые орудия. И только разгрузили, и они стояли в порту, когда немец пожаловал. Случился на берегу один лейтенант. Он развернул орудия и прямо через «Дежнева» стал палить в линкор. Каков он был наводчик, в этом я сам убедился. А «Дежнев» действительно снялся с якоря и пошёл на немца... и даже стрелял из своей пушки.
Грачев неторопливо закурил. Мы смотрели на бухту, где на рейде стояли десятки советских кораблей.
— А немцы кричали когда-то по радио, что никогда Северный морской путь не будет «Большой Дорогой»... Спохватились потом... вышли на «Большую Дорогу подкарауливать, да пришлось бежать...— Грачёв засмеялся, потом сказал: — Да, Дорога Большая!
комментарии: 0 | просмотров: | раздел: Арктический конвой
Использование материалов сайта с только разрешения автора и с активной ссылкой на сайт