Москвичи делали все возможное чтобы защитить столицу

дата: 9-03-2011, 11:51 просмотров: раздел: Союзники Сталина
В переписке Сталина с премьер-министром Великобритании обращает на себя внимание исключительно широкий круг обсуждавшихся вопросов — второй фронт, созыв совещания министров иностранных дел в Москве осенью 1941 г., политика в отношении Ирана, Турции, военно-техническая и экономическая помощь Англии СССР, отношения с Японией и Китаем, вопрос об объявлении войны Великобританией Финляндии, Венгрии и Румынии, о признании советских границ на 22 июня 1941 г. И это перечень только основных проблем, обсуждавшихся Сталиным с Черчиллем с начала Отечественной войны до битвы за Москву. В дальнейшем круг обсуждавшихся вопросов значительно расширился. Указанные проблемы и их рассмотрение Сталиным, как это видно из его переписки с Черчиллем, имело глубоко профессиональный, квалифицированный характер, свидетельствовало об отличной подготовке советского руководителя для обсуждения и решения всех этих важнейших вопросов. До вступления США в войну с Японией, что произошло 7 декабря 1941 г. (Германия объявила США войну 11 декабря 1941 г.), круг проблем, обсуждавшихся Сталиным с президентом Рузвельтом, был, конечно, значительно уже, если сравнивать переписку советского руководителя с Черчиллем. Для переписки Сталина с Рузвельтом, так же как и для обмена посланиями между Председателем Совнаркома СССР и премьер-министром Великобритании, была характерна независимость Сталина, его желание и умение заставить своего партнера относиться к себе, а следовательно и к Советскому Союзу, с подобающим уважением. Выше отмечалось, что, в отличие от переписки с Черчиллем, где инициатива принадлежала английскому лидеру, Сталин первым 4 августа 1941 г. направил послание президенту США. Однако предложение начать регулярную переписку и на этот раз исходило не от Сталина. 2 ноября 1941 г. посол США в Москве Штейнгардт направил в МИД СССР памятную записку, один из пунктов которой гласил: «Президент выражает надежду, что г-н Сталин не замедлит войти в контакт непосредственно с ним, если этого потребуют обстоятельства». Сталин ответил без задержки. 4 ноября 1941 г. он писал Рузвельту: «Что касается выраженного Вами, г-н Президент, пожелания, чтобы между Вами и мною был бы незамедлительно установлен личный непосредственный контакт... то я с удовольствием присоединяюсь к этому Вашему пожеланию и готов со своей стороны сделать все возможное для осуществления этого». Протокол — дело серьезное, особенно в отношениях между великими державами. И любое, особенно грубое его нарушение воспринимается как неуважение не только достоинства руководителя такой державы, но и неуважение к этому государству, к его народу. Однако в контактах СССР с Англией, особенно с Соединенными Штатами, были свои дополнительные проблемы, которые накладывали четкий отпечаток на отношения между руководителями этих держав. Советский Союз был инородным телом в капиталистической цивилизации 20—40-х годов. Долгие годы санитарного кордона, экономической блокады, политического и дипломатического остракизма сделали свое дело. И советское руководство, лично Сталин очень настороженно относились к малейшему проявлению ущемления национального, государственного достоинства СССР, престижа его руководителей. Особенно это касалось Соединенных Штатов, которые после длительных раздумий, продолжавшихся долгих 16 лет, наконец признали СССР и установили с ним в ноябре 1933 г. дипломатические отношения. К слову сказать, они сделали это последними из великих держав. Инициатором этого важного решения был президент США Рузвельт. Известно, что у Сталина с Рузвельтом сложились во время войны отношения несравненно лучшие, чем у Сталина с Черчиллем. Сталин и Рузвельт питали друг к другу даже взаимную симпатию. Великий диктатор и великий демократ, как мы увидим ниже, на конференциях в Тегеране в ноябре 1943 г. и в Ялте в феврале 1945 г. значительно легче находили общий язык, чем Сталин с Черчиллем. Великие руководители, как и простые смертные, тоже имеют свои симпатии и антипатии. Однако мне представляется, что на отношения между Сталиным и Рузвельтом воздействовали не только факторы чисто личностного порядка. Имело важное значение и то, что Сталин восхищался деловой хваткой американцев, высоко ценил их достижения в развитии народного хозяйства, науки и технологии. В силу нейтрального положения Соединенных Штатов, в котором они находились до 7 декабря 1941 г., перечень проблем, которые обсуждались в переписке между Сталиным и Рузвельтом, был, как уже указывалось, несравненно короче, если сравнивать их с вопросами, поднимавшимися в переписке советского руководителя с Черчиллем. Сталин и Рузвельт обменивались мнениями по вопросу об американской экономической и военной помощи СССР, о финансовых условиях оказания этой помощи, об использовании Красного Креста для получения Советским Союзом помощи США, о перспективах содействия Китаю в борьбе с японской агрессией. Обращает на себя внимание более дружественный, теплый тон посланий Сталина Рузвельту по сравнению с его перепиской с Черчиллем. Для этого были свои объективные и субъективные причины. США еще не участвовали в войне, и между двумя странами пока не было главной спорной проблемы — сроков открытия второго фронта . Важную роль играл и субъективный фактор. С именем Черчилля была связана интервенция 14 империалистических держав в Гражданскую войну в России на стороне белого движения. Имя Рузвельта ассоциировалось с установлением дипломатических отношений между СССР и США, признанием Соединенными Штатами Советского Союза. Играл свою роль и фактор чисто человеческий — Сталин и Рузвельт даже заочно, на расстоянии симпатизировали друг другу. В дальнейшем эти доброжелательные отношения еще больше укрепились, несмотря на серьезные противоречия, которые разделяли два союзных государства, — сроки открытия второго фронта, польский и германский вопрос, послевоенное урегулирование в целом и т.д. Разумеется, не должно создаваться впечатление, что взаимопонимание, сложившееся между Сталиным и Рузвельтом, было идентичным слепком с настроений американской общественности, с ее отношением к борьбе Красной Армии, к Советскому Союзу в целом, к Сталину в частности. Америка всегда была и остается многоликой. Поляризация общественного мнения здесь огромна, и период Второй мировой войны в этом плане не был исключением. Более того, на крутых поворотах истории эта многополярность, противоречивость во мнениях и оценках всегда усиливаются. Недоброжелательных высказываний в адрес Красной Армии, Советского Союза, лично Сталина в США публиковалось очень много и на протяжении всей войны. Одним из примеров такой публикации был номер популярного журнала «Лайф» от 11 августа 1941 г. В журнале была напечатана статья «Фотограф "Лайф" смотрит на Москву за неделю до вторжения нацистов». Статья начиналась с информации о том, что «впервые за последние 10 лет американский фотограф имел возможность изобразить Москву, сумрачную столицу всероссийского коммунизма. ...Маргарет Бурк Уайт и ее фото на этих страницах покажут читателю журнала "Лайф" этот огромный, таинственный город, который является сегодня целью германских армий и который в это же время — нечто, за что неисчислимые миллионы русских изъявляют желание умереть». Маргарет Бурк, говорилось в статье, начала работу в Москве за неделю до нападения Германии на Советский Союз. В статье отмечалось , что хозяева стремились показать Уайт все лучшее в Москве. «Неприглядная сторона пролетарской жизни опущена в ее отчете. Но то, что она показала, все же ново и удивительно. И вершиной поездки Бурк Уайт было то, что она — первый американский фотограф, которая на прошлой неделе фотографировала Иосифа Сталина, когда коммунист № 1 принял в Кремле Гарри Гопкинса, уполномоченного США по передаче оружия в аренду или взаймы». Журнал комментировал фотографии Бурк: «Вестибюль гостиницы "Москва". Стандартная статуя Ленина и Сталина в интимной позе, которая, вероятно, не была им свойственна в жизни». В журнале публиковались многочисленные критические материалы о положении в СССР, о военной Москве. В частности, о трудностях быта в советской столице, о неустроенности жизни москвичей. Все эти факты подавались в иронически-оскорбительном плане. Москве угрожала смертельная опасность. Враг приближался к воротам города. Москвичи и вся страна делали все возможное и невозможное, чтобы защитить столицу. И в это время в дружественном государстве появляется публикация, в которой речь шла не о героизме защитников Москвы, а что-то очень похожее на третьеразрядный пасквиль о жизни города, переживавшего смертельную опасность. Реакция на эту публикацию последовала на достаточно высоком уровне. 7 января 1942 г. Председатель Правления Всесоюзного общества культурной связи с заграницей (ВОКС) В. Кеменов направил письмо В.М. Молотову. В нем говорилось, что с мая по октябрь 1941 г. в СССР находился американский писатель Колдуэлл с женой, фоторепортером Бурк Уайт. ВОКС организовал для Бурк ряд фотосъемок. «В августовском номере журнала "Лайф", — писал Кеменов, — напечатаны московские фотографии Бурк Уайт с подписями, содержащими ряд антисоветских выпадов». Прошло 5 месяцев после выхода этого номера журнала, отмечал В. Кеменов, поэтому вряд ли целесообразно поднимать в прессе этот вопрос (журнал получен с опозданием) . «Однако пройти мимо этого факта также нельзя. Предлагаю послать лично Бурк Уайт телеграмму за подписью деятелей советской культуры, с которыми она встречалась в СССР». Резолюция на письме (подпись неразборчива) : «Тов. Молотов не возражает». К письму В. Кеменова был приложен проект обращения советских деятелей культуры в связи с публикацией в журнале «Лайф»: «Проект. Маргарет Бурк Уайт. Только что получили августовский номер журнала "Лайф" с Вашими московскими фото и недостойными подписями. Мы удивлены, что не читали в американской прессе протеста против бесцеремонного использования Вашего творчества. Эйзенштейн, Александров, Орлова, Тиссе, Кеменов, Петров». «Проект» был довольно характерным для того времени документом, отражавшим, как готовились «отклики» советской общественности на то или иное событие за рубежом. Наверняка никто из шести уважаемых деятелей советской культуры, чьи подписи стояли под «Проектом», сами никакой инициативы не проявляли (за исключением В. Кеменова) . Очевидно, никто из них даже не видел этого номера «Лайфа», прибывшего в ВОКС с опозданием почти на полгода. Во всяком случае, в материалах, связанных с этой публикацией, не удалось обнаружить никаких следов протеста или другой реакции кого-либо из шестерки на публикацию в «Лайфе», вызвавшую волну откликов, докатившуюся до самого народного комиссара иностранных дел СССР. Казалось бы, публикация Маргарет Бурк в «Лайфе» была заурядным явлением, во всяком случае, не заслуживающим внимания на уровне руководителя внешнеполитического ведомства страны. Однако в условиях закрытости советского общества, особенно любой информации о Сталине, ее фоторепортаж о советском руководителе в одном из самых популярных журналов США приобретал важное значение. И показательно, что вопрос с публикацией в «Лайфе» был поставлен перед Молотовым в период битвы за Москву, когда, казалось бы, были куда более важные проблемы и для руководителя ВОКСа, и тем более для наркома иностранных дел. Мне представляется, ход «делу Бурк» был дан и потому, что, как видно из письма В. Кеменова Молотову, именно ВОКС обеспечил для Бурк возможность фотографировать Сталина. И вот появляются фотографии Сталина с критическими комментариями, которые могли вызвать недовольство «хозяина». По советским традициям такое недовольство могло иметь далеко идущие последствия для того, кто способствовал установлению контактов американки со Сталиным. Не исключена возможность, что руководитель ВОКСа своим письмом на имя Молотова перестраховывался от возможных неприятностей. Все подступы к Сталину, тем более для зарубежных журналистов, были намертво заблокированы, и прорваться сквозь эту полосу препятствий было практически невозможно. Об этом, в частности, свидетельствовал печальный опыт американского корреспондента в Москве Уолтера Дюранти. В августе 1941 г. он обратился к заместителю наркома иностранных дел С.А. Лозовскому с просьбой получить ответы Сталина и Молотова на ряд его вопросов. «Трудно, — заявлял Дюранти, — преувеличивать значение таких двух заявлений в настоящий момент в США, где среди масс все еще существует значительно больше невежества, непонимания и колебаний, чем Вам может казаться, судя по нью-йоркским газетам. Эта неуверенность используется демагогами изоляционистами, стремящимися препятствовать и задержать американские усилия по оказанию поддержки странам, ведущим борьбу против Гитлера» (письмо написано по-русски). В предложении Дюранти, бесспорно, было рациональное зерно, учитывая широко распространенную в США практику интервью с руководящими государственными деятелями по важнейшим проблемам внутренней и внешней политики. Значение инициативы Дюранти определялось и тем, что он был связан с влиятельными журналистскими силами США. «Я, — заявлял он, — здесь представляю две организации американского масштаба — Норт Америкэн Ньюспейпер Аллайэнс, объединяющую 50 газет по всей стране с общим тиражом в 10 млн или больше, и популярный журнал "Колльерс уикли" с тиражом свыше 3 млн». Просьба американского журналиста не была удовлетворена, и в октябре 1941 г. он вновь ставит перед С.А. Лозовским те же вопросы. Дюранти писал: «Вы сами, гражданин Лозовский, так прекрасно подаете русские новости, что я уверен, что Вы понимаете принципы пропаганды за границей». Американский журналист отметил, что он понимает, насколько заняты советские руководители, и предлагал решение, на его взгляд, вполне приемлемое: «Вы знаете, что следует сказать и как это сказать, и Вы, несомненно, могли бы найти время набросать что-нибудь, что было бы охотно одобрено в Кремле и имело бы чрезвычайно большое значение здесь (в США)». Дюранти явно демонстрировал полное незнание советских традиций и порядков, заявляя, что Лозовский мог по своей инициативе что-то написать для Сталина и Молотова. бы оправдать массовые репрессии 1937—1939 гг. Мэйкин не разделял эту точку зрения. Он считал, что попытки покушений на жизнь Сталина действительно имели место. В книге говорилось: «Многократные попытки покушений на Сталина, до сих пор не удавшиеся, говорят о том, что его жизнь и безопасность представляют дело случаев». С первых дней Октябрьской революции Кремль стал для всего западного мира символом коммунистической угрозы демократическим государствам. Эта «угроза» усиленно муссировалась всеми средствами массовой информации и ассоциировалась она, конечно, с личностью Сталина. И естественно, что описанию Кремля, всего, что связано с его жизнью, каждый автор, писавший о Советском Союзе, о Сталине, уделял большое внимание. Не был исключением и Мэйкин. «Кремль, — писал он, — сам по себе является наиболее трудным местом для того, чтобы проникнуть туда. Он окружен стенами, и ворота, ведущие в Кремль, тщательно охраняются. Каждый иностранец — посетитель Кремля должен зарегистрировать свое имя за несколько дней до визита в Кремль. За ним наблюдают в момент, когда он входит и уходит из Кремля. В шутку говорят, что иногда сам Сталин должен предъявить удостоверение личности для входа в Кремль, так как не исключена возможность того, что кто-либо может войти туда переодетым и загримированным под Сталина». Касаясь привычек Сталина, автор писал, что он не пользуется самолетом, как это обычно практикует Гитлер. Он всегда разъезжает поездом. Обращает на себя внимание то, что даже в книгах и статьях, не отличавшихся патологической ненавистью ко всему советскому, Сталина нередко сравнивали с Гитлером, причем зачастую не только в чисто политическом и идеологическом плане. У. Мэйкин, в частности, писал: «С некоторых пор заметно, что русская пропаганда сводится к личности Сталина. Цель, по-видимому, та, чтобы сделать из него национального вождя, как это имеет место в Германии с Гитлером. Все, что оставлено для его врагов, — распространять и далее слухи о том, что его здоровье крайне подорвано. Они надеются, что болезнь, на этот раз говорят о пекториальной ангине, завершит то, что все эти убийцы не сумели сделать».
комментарии: 0 | просмотров: | раздел: Союзники Сталина
Использование материалов сайта с только разрешения автора и с активной ссылкой на сайт